История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, размер 12x18, см

Книгу сию желательно иметь как настольную и для чтения семейного, и во всяком учебном заведении. А уж что до господ чиновников и прочих властей предержащих особ, так те и вовсе за долг свой почесть должны с трудом сиим ознакомление, дабы их хождение во власть еще большей бедой для Отечества не обернулось. Рекомендуем!

Автор
Издательство Азбука
Серия Азбука-классика
Язык русский
Год 2011
ISBN 978-5-389-02452-6
Тираж 5000
Переплёт Мягкая обложка
Количество страниц 352
Размер 12x18, см
Тип носителя Печатная книга
Тип упаковки Целлофановый конверт
Возрастная категория 12+
Мелованная бумага false
Цветные иллюстрации false
Размер упаковки (Длина х Ширина х Высота) , см
Страна произведения Русская литература
Эпоха публикации Современные издания
Название История одного города
Тип издания Отдельное издание
Период публикации Литература XIX - нач. XX в.
Класс 8 класс, 9 класс, 10 класс
Основной жанр книги Классическая проза, Детям и родителям
Происхождение произведения Русская литература
Направления художественной литературы Русская классика
Тип книги Печатная книга
Эпоха публикации Современные издания
117
Дата обновления
30 ноября 2019
В других магазинах:
Год выпуска: 2011
История цены:
Средний отзыв:
4.8
* * * * *
История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *

Почему классика называется классикой?
Разве только потому, что была написана много много лет назад? Да, мало ли чего было написано! Однако же читаем от этого хорошо если на пару процентов. Классикой книга становится, когда выдержала проверку временем. Тем что написанное в ней универсально для любого времени. Так "История одного города" написанная 147 лет назад к сожалению не утратила своей актуальности. Да и наверное еще 150 лет должно пройти, чтобы читатели, взявшие её в руки сказали "Что за бред!"
Сейчас так не скажешь.
Все эти типы градоначальников, выписанные Салтыковым -Щедриным живут и здравствуют поныне. А всё их образование состоит в тщательном изучении трактата "МЫСЛИ О ГРАДОНАЧАЛЬНИЧЕСКОМ ЕДИНОМЫСЛИИ, А ТАКЖЕ О ГРАДОНАЧАЛЬНИЧЕСКОМ ЕДИНОВЛАСТИИ И О ПРОЧЕМ". Не будем слишком строги, но... шила в мешке не утаишь.
Стоит отметить, что помимо острой критики власть придержащих не менее ярко описана и известная цитата "Всяк народ имеет такого правителя, которого достоин". В блогсферах так любят чихвостить начальство, и так терпеть не могут, когда их вопрошают : "А ты что сделал сегодня доброго?"
Читать и перечитывать. Книги хватит на то, чтобы цитатой из оной можно комментировать практически любую новость. И это будет не в пример точнее и остроумнее многих комментаторов.
Аудиокнига в исполнении А.Клюквина заслуживает отдельной похвалы. Великолепно переданы все оттенки смысла. Получаешь настоящее удовольствие от красивой русской речи.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *

Щедрый Щедрин щедро потчует нас сатирой аж чуть ли не на всю русскую историю зараз.
"История...
История не как рассказ, а как летопись, ход времён. Тут и норманнская теория, гласящая, что безмозглые русские не умели сами собой управлять и позвали заморского князя Рюрика. И возведение города "на болотине". И дворцовые перевороты (засилие женщин-градоначальниц). И т.д.
...одного...
Одного, читай, любого. Глупов - собирательный город. Это и ваша Пенза, и ваша Тула, и Псков, и Киров - всего по чуть-чуть.
...города"
Города, читай, страны в целом. Карамзин уже запатентовал название "История Государства Российского", а так Щедрин вполне мог взять его для своего сатирического сочинения.

А ничего более сатирического (и местами прямо таки юмористического) я в русской классике не читывал. Да и в мировой сложно найти нечто столь же значимое (некто Травников в своей лекции подсказал Апулея, Рабле, Гашека и т.д., но и их сатира мне видится "ситуативной"), высмеивающее не отдельное явление, а всю политико-социальную жизнь в совокупности.

Это уже 4-е прочитанное мной произведение Щедрина. Вот уж кто пёкся о своих согражданах, о простых Ивашках и Аксиньюшках! Он не издевается над народом, называя людей головотяпами и глуповцами, наоборот.
"Сказки" и "История одного города" похожи по сатирической составляющей, "Господа Головлёвы" же и "Пошехонская старина" имеют более низкий, почти нулевой градус сатиры и являются скорее историко-социальными романами. Теперь у меня на очереди "Помпадуры и помпадурши" и "Современная идиллия". Щедрин уже встаёт в один ряд с Достоевским и Гоголем как любимый русский классик.

А вот мне кажется, что наличие такого произведения в школьной программе как раз оправдано. Ничего не поймут, говорите? Наоборот: сейчас я уже сильно подзабыл историю своей страны и особенности личностей её "градоначальников" (а вы бы смогли сходу составить "опись" правителей Руси, хотя бы за последние 3 века? Я нет). А пока ты учишься, тебе проще сопоставлять Угрюм-Бурчеева с Аракчеевым, Двоекурова с Александром I, и т.д.
Кстати, нет ли взаимосвязи у щедринского Двоекурова с пушкинским Троекуровым, а у Фердыщенко Достоевского (из "Идиота") с однофамильцем у Щедрина??

Если поиграть в сатиру и вспомнить, что в "Истории одного города" военным методом насаждалось употребление горчицы, или издан был "Устав о добропорядочном пирогов печении", то было бы неплохо в наши дни издать указ "О Щедрина всеми градоначальниками чтении". Право слово, если бы "История одного города" была настольным чтением чиновников, жилось бы обывателям гораздо проще.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
4 5
* * * * *

Замысел М.Е. Салтыкова (пишущего, дабы избежать ассоциаций с древнейшим и знатным дворянским родом, под нейтральным псевдонимом "Щедрин") можно сравнить с замыслом Н.М. Карамзина - написать историю государства российского. И, хотя с позиции формы, эта реализация замысла куда меньше того, что сделал Карамзин, с позиции некоей "мифологической " (а не "исторической") правды, он куда больше, глобальнее и сложнее, чем мы можем себе представить.
Паноптикум сменяющихся вождей - это не только и не сколько сатира над политической властью, но ещё и сатира над самими жителями. Анализ действий, происходящих на страницах "летописи" дает нам не только историческое понимание того, что было, но, и это мое глубочайшее убеждение - заглядывает в будущее, предсказывая то, что будет. В Угрюм-Бурчееве (злой пародии на Аракчеева - действительно злой, и не всегда справедливой (возможно у Салтыкова были свои счеты с ним)) видится не только прообраз генерала времен Александра I, но и страшное предостережение для России, предостережение о человеке, который ЗНАЕТ что делать, и ЗНАЕТ как сделать всех счастливыми. И если хоть чуть-чуть зная историю, вы не боитесь людей, которые ЗНАЮТ как сделать всем лучше, и активно делают - то вы что-то фундаментально не понимаете. В безмозглом же майоре Прыще, который охарактеризован как идиот, вернее, в его правлении - видится невероятный рост благосостояния жителей Глупова, что приводит глуповцев к, по-факту, мягкому убийству майора, путем съедания его головы (которая, оказывается, и не голова - а салат). Насколько хорошо в майоре Прыще угадывается образ безмозглого полковника Николая II, но вот незадача – роман написан намного раньше. Поразительно, но политики, которых ещё просто не было, в Истории одного города угадываются даже лучше, чем те, что уже были – поневоле поверишь, что вся «летопись» есть позднейшая мистификация. И да, Угрюм-Бурчеев действительно больше похож на Сталина, чем на Аракчеева – в этом и есть гении Салтыкова-Щедрина. Отдельно интересны описания градоначальников - механизм в голове одного - трагедия, еда в голове другого - благо для Глупова. И об этом тоже надо подумать, в контексте желаемого образа правителя. Над каждым из персонажей летописи можно и нужно думать не сколько в контексте "кто же это был", но в контексте "кто же это БУДЕТ", и эта часть наследия Михаила Евграфовича ещё даже не начала анализироваться.
Многие записывают его себе в единомышленники. Встречал людей, которые считают, что он высмеивает либералов. В человеке, которого за вольнодумие (!!!) ссылают в вятскую глушь, который в этой глуши развлекается переводами известнейших демократов, таких как Токвиль (в ранних трудах который ещё и революционер) - это надо, конечно, иметь очень альтернативные знания о жизненном пути Михаила Евграфовича.
Ему были отвратительны эти вонючие лапти, эти клопы с вшами, эта грязь и скотство, невежество и глупость, творящиеся в "глухих" местах. Все эти сожительства с невестками (снохачество) и прочие "прекрасные" вещи, о которых писатели куда более крупного калибра стыдливо молчали. И даже в "Русском вестнике" он печатался в его самый либеральный период - период яростного требования реформ.
М.Е. Салтыков-Щедрин был великим мыслителем и философом - наследие его настолько сложно, что даже великие литературоведы типа М.М.Бахтина боялись за него браться. И уж он точно шире всех этих одноклеточных определений типа "либерал" или "консерватор" - определений настолько глупых и топорных, что неудивительно, что именно ими любит пользоваться современный, весьма поглупевший массовый читатель.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *

К стыду своему, я думал, что Салтыков-Щедрин писал только басни про мартышек и очки и про ворон с сыром, а оказалось, что у него есть сатирические произведения размером с роман XIX века, и «История одного города» – одно из них. Читая, я сначала смеялся, но потом становился все сумрачней и сумрачней. К концу я стал совсем мрачен и суров, как Пушкин от прослушивания «Мертвых душ». Пушкин, по легенде, сказал тогда: «Боже, как грустна наша Россия!» Мне тоже стало так горько и так не до смеха от этого юмора, что захотелось выпить рома с колой и пересмотреть сериал «Друзья».

А грустно стало потому, что «История одного города» – это сатира на русскую историю. Россия выведена под названием города Глупова, да и содержанием глуповской истории является смена градоначальников от первого урода, через садистов, дураков и сладострастных ублюдков до совершенного идиота, причем очень злобного и агрессивного. С первого градоначальника история начинается, смертью последнего заканчивается. История вообще. То есть, и нету у нас другой истории, как истории нашей уродливой деспотической власти, которую мы более чем заслуживаем.
Сама композиция романа, приведенные последовательно портреты градоначальников, каждый из которых – определенный социологический тип, заставляет нас сравнивать «Историю одного города» с гоголевскими «Мертвыми душами». Но почему-то это сравнение оказывается всегда не в пользу Салтыкова-Щедрина. Написано хорошо – да не то что-то. Вроде бы талант могучий – да не такой какой-то. И не понятно, почему. Есть, правда, два не очень убедительных соображения:

1. За большей частью щедринских градоначальников просматриваются реальные прототипы: либеральный лентяй, ставший к концу жизни мистиком, конечно, – Александр I, солдафон-Бородавкин – Николай, Беневолинский, страдающий любовью к законодательству, – Сперанский, «толстомясая» немка – Екатерина II, последний «идиот» Угрюм-Бурчеев – это помесь Аракчеева опять же с императором Николаем I. Читаешь и прозреваешь, в силу своих скромных познаний, насколько точно и язвительно писатель-демократ высмеял того или другого русского монарха. Ну, высмеял, ну, и что дальше? Можно, конечно, провести аналогии с Путиными, Ельциными. И что? Было тошно, а станет еще тошнее. Вот и вся литература. Гоголь же никого конкретного не высмеивал. Против самодержавия и крепостничества не выступал. Большее того, он любил царя и был, стыдно сказать, против отмены крепостного права. А смеялся он над пороками и страстями, присущими людям вне зависимости от политического строя. Он занимался своей демонологией на уровне универсальных ценностей, там, где-то очень высоко над русской землей. И, в результате, «Мертвые души» – великая книга на все времена, а «История одного города» – жутко устаревшая сатира на самодержавие Романовых. Хотя, какой талант был у Салтыкова-Щедрина!

2. И вот еще различие. Если Гоголь и смеялся над русским человеком, то у него получалось хорошо смеяться потому, что он видел в нем потенциальную возможность возрасти над собой, стать лучше, и видел какое-то великое будущее для всей России. А Щедрин не видел. Потому смех Гоголя светлый, а после Щедрина хочется напиться рома с колой!

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
В чем состоит собственно задача его (летописателя)? В том ли, чтобы критиковать или порицать? — Нет, не в том. В том ли, чтобы рассуждать? — Нет, и не в этом. В чем же? — А в том, легкодумный вольнодумец, чтобы быть лишь изобразителем [...] и об оном предать потомству в надлежащее назидание.

Удивил и порадовал меня литературных дел мастер Салтыков-Щедрин Михаил свет Евграфович. Признаться по совести, я уж совершенно позабыл своё первое знакомство с данным представителем русской классики, которое, по всей очевидности, имел неосторожность произвести будучи ещё юным и беспечным гимназистом. Теперь же, спустя разноцветные годы, хлебнув разносолов жизни и обильно вкусив на собственной шкуре эмпирического опыта, я заново познакомился с данным писателем, так сказать, в полном уме и спокойном сознании. И получилось это знакомство на диво приятным и занятным, я бы даже сказал, удалым и разухабистым. Одно удовольствие читать «Историю одного города», доложу я вам, братики-сударики, да сестрички-сударушки! Конечно, если вы, движимые любопытством, заглянете на Википедию или ещё в какой справочник, дабы почерпнуть там информации о писателе, вас закономерно может смутить, что творил он в 19-том веке. Вы даже можете заподозрить, что предлагаемый фолиант написан на трудно читаемом русском языке, изобилующем устаревшими словами, оборотами и выражениями. Должен признаться, явления из предыдущего предложения имеют место быть, однако сие никоим образом не препятствует чтению, церковно-славянский и старорусский — тут присутствует в пренебрежимо малой пропорции (на 10 абзацев, может, разок или два проскочит, а то и нет), а весь текст целиком — совершенно и определённо читабелен для современников! Теперь, сочту за честь, немного осветить «Историю одного города» с точки зрения жанровой принадлежности, стиля и прочего, из чего обычно составляется литературное произведение. Первое, что стоит отметить: 19-тый век или нет, но в этой книге Салтыков-Щедрин для меня оказался завзятым сюрреалистом-модернистом! Так же данное произведение я бы отнёс к жанру... (внимание!) магического реализма. Да-да, именно так, любезнейшие. И сравнил бы я «Историю одного города» со «Ста годами одиночества» Маркеса, ни много ни мало (скажем так, энергетика схожа отчасти). И у меня большой вопрос, не вдохновлялся ли краем пера латиноамериканец Габриэль Гарсия русской классикой? Второе, что отмечу — это довольно своеобразный, но такой что ли родной абсурдный юмор, великолепная сатира о чиновничьих произволах, которые имеем по сию пору включительно, и сермяжном народе, готовом таким начальством удовлетворяться, лишь бы самому не думать. Такого рода юмор, мы видим впоследствии у таких известных работников пера и чернил, как Булгаков, Зощенко, Ильф с Петровым и других. Ну, и третье, что хотелось бы безо всякой задней мысли отметить, это, конечно, несомненное писательское мастерство. Учитывая то, что на тот момент, русская литература была достаточно скудна на примеры, коими можно было бы вдохновляться начинающему писателю (примеры существовали в зарубежной литературе), Салтыков-Щедрин выглядит уверенным властителем слов и дум. И фантазия и воплощение, на мой взгляд — у него на высоте. Единственный вопрос, который остаётся после прочтения книги: «И что? Что делать-то со всем этим?»... А на него автор-то и не отвечает.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *

Неоцененность этой книги – для меня загадка. В обиход плотно вошли образы из Ильфа и Петрова, Булгакова, Оруэлла – почему же история города Глупова не используется для пересказа очередного выпуска новостей?

Мы вздыхаем по Маркесу, а ведь «История одного города» это наши отечественные «Сто лет одиночества». Найденная еще Салтыковым-Щедриным форма соединения реальности и абсурда для изложения истории принесла Маркесу всемирную известность. И форма эта не устарела до сих пор – к сожалению, добротный реализм не выдерживает реалий нашей жизни, и необходима заправка из бреда, магии, фантастики, алогичности – называйте, как хотите.

Алогичность. Или скрытая от нас логика. Это правит миром Глупова – и сразу вспоминается Кафка с его гениальными романами. И почему-то эти выдуманные миры передают плоть и кровь нашего реального мира лучше, чем все подробные остро-социальные авторы. Вообще у меня в голове всегда выстраивается ветка этой темы – Гоголь с петербургскими произведениями, «История одного города», Кафка как апофеоз, Маркес с «Осенью патриарха».

Если раньше я считала, что «История одного города» это бредовый сон студента перед экзаменом про истории, то сейчас я вижу, что в этот бред погружена вся наша страна ныне, присно и во веки веков. Вот так Салтыков-Щедрин нас всех приговорил, и он прав.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
4 5
* * * * *

Салтыков-Щедрин - очень неудобный писатель. Не потому что его тяжело читать, отнюдь. А потому что в своих произведениях он абсолютно безжалостен и неудобен всем. Его одинаково не любят современники и потомки, власть и народ, верующие и атеисты. На нем тяжким грузом висит десяток ярлыков (начиная от "классика" и заканчивая "зубоскалом"), потому что факты о нем перевираются и сильно разнятся. Критики усматривали акт беспрецедентного лицемерия в том, что вице-губернатор Рязанской и Тверской областей пишет политическую сатиру и смеется над градоначальниками. По воспоминаниям он и вовсе был человеком злым, неоднозначным. Как и его проза. Однако именно Салтыкову-Щедрину, в отличие от многих других, удалось запечатлеть в слове образ той России, которая жива до сих пор.

"История одного города" написана в форме летописи и частично пародирует известную всем "Повесть временных лет", благодаря чему оказалась непреодолимой задачей для цензуры. В качестве отправной точки Салтыков-Щедрин берет эпизод из "Повести", в котором представители нескольких племен (новгородцы и т.д.) приходят к варягам, чтобы просить себе князей в управители. Именно с этого основополагающего акта безрассудного мазохизма начинаются "История одного города" и история нашей страны. Невеселая история бездарных правителей и раболепствующих обывателей.

С первых же страниц бросается в глаза обилие реальных исторических персонажей. Острослов Салтыков-Щедрин приложился по Александру I, Николаю I, Бирону, Аракчееву, Разумовскому, Потемкину, Елизавете Петровне, Анне Иоанновне, Павлу I, Екатерине II (толстомясая немка!), по историкам, публицистам и экономистам. Причем чем дальше, тем сложнее разобрать, кто перед тобой - черты героев перемешиваются, портреты накладываются друг на друга, повествование постепенно отделяется от исторической действительности. История города Глупова не движется вперед, а как будто кружится на месте. Например, главы с Органчиком охватывают эпизоды жизни страны, имевшие место с 1806 по 1870 год. Сменяется десяток градоначальников, а все они по-прежнему воруют, по-прежнему раздается сакральное "Разорррю!" и "Не потерплю!", механические головы сменяются фаршированными, но остаются по сути такими же пустыми, а трепет обывателей не заканчивается вообще никогда. Войны сменяются эпохами просвещения, чтобы потом снова вернуться к войне. "История одного города" - это не однодневная политическая сатира, а глобальное социально-историческое обобщение, попытка типизации исторических образов. Сам Салтыков-Щедрин называл это "сатирой характеристических черт русской жизни" и задавался вопросом о механизме русского чиновничества, бесславного правления и бездарного повиновения. Надо признать, сатира получилась неровной: от смешной до страшной, от безобидной до жестокой.

Градоначальники в городе Глупове один другого краше и, как правило, все люди случайные. Торговец мылом, повар, парикмахер, статские советники, беглые греки, французы, итальянцы... Всех их объединяет два основных момента: во-первых, они уже изначально чужды народу, а во-вторых, они все поголовно гротескно нелепы. Тот из них, кто увлекается идеями просвещения - будет летать по воздуху; тот, кто любит вкусно поесть - принесет страшный голод; а того, кто торговал мылом - съедят клопы. Гротеск, как и многое другое, тонет в бессмысленном круговороте города Глупова, миф оказывается неотделим от реальности, и пустой голове у градоначальника здесь уже никто не удивляется.

"...кто не верит в волшебные превращения, тот пусть не читает летописи Глупова. Чудес этого рода можно найти здесь даже более, чем нужно. Так, например, один начальник плюнул подчиненному в глаза, и тот прозрел. Другой начальник стал сечь неплательщика, думая преследовать в этом случае лишь воспитательную цель, и совершенно неожиданно открыл, что в спине у секомого зарыт клад {Реальность этого факта подтверждается тем, что с тех пор сечение было признано лучшим способом для взыскания недоимок. -- Изд.}"

Среди градоначальников встречаются и неплохие, но о них мало кто помнит. Возможно потому что не радовали народ ласковым словом, возможно потому что их историю уже подчистили другие. Неслучайно, что покровитель наук Двоекуров в "Истории одного города" занимает несколько абзацев, тогда как Фердыщенко, чуть не уничтоживший Глупов, занимает несколько глав. А тому, кто много кричит и пугает обывателей даже ночью, мы ещё и ласковое прозвище дадим - Органчик. Ласковое обращение Глупове вообще превыше всего.

"Через полчаса Бородавкин, обремененный добычей, въезжал с триумфом в город, влача за собой множество пленников и заложников. И так как в числе их оказались некоторые военачальники и другие первых трех классов особы, то он приказал обращаться с ними ласково (выколов, однако, для верности, глаза), а прочих сослать на каторгу."

Спасает глуповцев только то, что до поры до времени градоначальники оказываются с пустыми головами. Органчик кричал, но собственных идей не имел, Прыщ оказался очень ничего на вкус (даже стал объектом "гастрономической тоски"), а лютый бригадир Фердыщенко вообще был идеальным, пока пил и ничего не делал. А как хорошо жилось при Микаладзе, когда даже законы перестали издавать! Но стоит градоначальникам развернуть какую-то деятельность, начать придумывать законы или навязывать просвещение, как сразу начинаются войны, голод и массовое истребление народа. И совсем уж на грань уничтожения ставит город Глупов Угрюм-Бурчеев, деятельный, убежденный в своих идеях, абсолютный идиот. Угрюм-Бурчеев, после которого невозможна никакая история в принципе - это мрачное финальное пророчество Салтыкова-Щедрина, едва не сбывшееся в 30-х годах прошлого века.

Казалось бы, на фоне такой власти народ просто обязан выглядеть достойно. Но глуповцы ничем особым, кроме фантастического терпения и способности восстанавливаться после массовых убийств, не отличаются и вызывают только смех и отвращение. Они пассивны и аморфны, их можно лупить изо всех сил, но они даже не подумают бунтовать, если при этом ласково приговаривать "братики-сударики". А если и будут бунтовать, то как Аленка в "Голодном городе" (одной из самых сильных глав), повторявшая перед смертью "ох, батюшки, тошно мне!" Или как ее муж Митька, раздавленный властью-левиафаном:

"...задыхался Митька, и в ярости полез уж было за вожжами на полати, но вдруг одумался, затрясся всем телом, повалился на лавку и заревел. Кричал он шибко, что мочи, а про что кричал, того разобрать было невозможно. Видно было только, что человек бунтует."

Их рабское повиновение и нужда в царьке, даже самом глупеньком - это многолетняя, многовековая привычка, берущая свое начало с похода к варягам. Они спокойно воспринимают новость о механической голове Органчика, но начинают беспредел, когда его убирают с поста градоначальника. Причем стоит им погрозить, так они сразу находят козлов отпущения. Потому что при всей своей безграничной вере власти, они совершенно не верят друг другу.

"Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили с раската Семку и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
-- Атаманы-молодцы! -- говорил Пузанов, -- однако ведь мы таким манером всех людишек перебьем, а толку не измыслим!
-- Правда! -- согласились опомнившиеся атаманы-молодцы.
-- Стой! -- кричали другие, -- а зачем Ивашко галдит? галдеть разве велено?
Пятый Ивашко стоял ни жив ни мертв перед раскатом, машинально кланяясь на все стороны.
"

Зато глуповцы наивно верят в то, что их спасет какая-то бумажка, отправленная в центр. Или найдется в недрах Глупова какой-нибудь человечек, который за них всех выступит. Интересно, что в сообщениях, которые приходят из центра, даются совершенно четкие указания начальству, а глуповцам дается детский наказ "дабы неповинных граждан в реке занапрасно не утапливали и с раската звериным обычаем не сбрасывали". Когда правителя нет, то поведение глуповцев всегда одинаково: месить Волгу толокном, сбрасывать Ивашек, громить все подряд и ждать, когда внешняя сила начнет ими править. Хоть сколько лет пройдет, ничего не изменится. А когда правит человек мягкий, как Микаладзе, то всегда начинается эпоха разврата, безработица и бездумная мода на французский язык. Так и шарахаются глуповцы между беспределом и развратом, между кнутами и пряниками.

Есть, однако, у глуповцев два защитных механизма, которые в произведении называется "подвиг" и "вдруг". Подвиг проявляется очень редко, кажется только в кровавом эпизоде с 6 градоначальницами, последние две из которых и вовсе уже на людей не были похожи. Тогда глуповцы впервые совершают "подвиг" и лично расправляются с одуревшей властью. В остальных же случаях их защищает "вдруг" - некая внезапная высшая сила, не дающая уничтожить город Фердыщенко, Бородавкину и другим славным градоначальникам.

"В первый поход Бородавкин спалил слободу Навозную, во второй - разорил Негодницу, в третий - расточил Болото. Но подати всё задерживались. Наступала минута, когда ему предстояло остаться на развалинах одному с своим секретарем, и он деятельно приготовлялся к этой минуте. Но провидение не допустило того. В 1798 году уже собраны были скоровоспалительные материалы для сожжения всего города, как вдруг Бородавкина не стало... "Всех расточил он, - говорит по этому случаю летописец, - так, что даже попов для напутствия его не оказалось."

Но однажды даже это не спасет, когда к власти придет Угрюм-Бурчеев.

"История одного города" выходит далеко за рамки исторического контекста. Персонажи Глупова живут и сейчас, никуда мы от щедринской типологии не делись. И беспредел 90-х переживали точно так же, как описал Салтыков-Щедрин. И на санкции реагируем практически фразой из текста: "Ничего, нам же лучше будет!" И земля наша по-прежнему полна чудес, и смеяться над собой мы все ещё не разучились. И никогда не разучимся, потому что Глупов вечен, ведь как и Рим стоит на 7 холмах. Разве что экипажи на его дорогах ломаются слишком часто.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *

1. Явились даже опасные мечтатели.
2. … под наблюдением квартальных надзирателей, возникнут науки и искусства.
3. … и обычная глуповская восторженность, и обычное глуповское легкомыслие.
4. «Не потерплю!»
5. … градоначальники истинно мудрые… которые не чужды были даже мысли о заведении в Глупове академии.
6. ... едва узнали глуповцы, что они остались совсем без градоначальника, как… немедленно впали в анархию.
7. Между тем измена не дремала.
8. … паны Кшепшицюльский и Пшекшицюльский грустно возвращались по домам и громко сетовали на неспособность русского народа, который даже для подобного случая ни одной талантливой личности не сумел из себя выработать.
9. … «беспутная оная Клемантинка» оказала немаловажную услугу партии порядка...
10. Уцелели только благонамеренные.
11. Все единодушно соглашались, что крамолу следует вырвать с корнем.
12. … да в сердцах ваших гнездо крамольное не свиваемо будет…
13. … соблазнительным поводом к отыскиванию конституционализма даже там, где, в сущности, существует лишь принцип свободного сечения.
14. Но так как это было время либеральное и в публике ходили толки о пользе выборного начала, то распорядиться своею единоличною властью старик поопасился.
15. … толпа уж совсем было двинулась вперед… как возник вопрос, куда идти: направо или налево? Этим моментом нерешительности воспользовались люди охранительной партии.
16. Но проходил месяц, проходил другой — резолюции не было. А глуповцы всё жили и всё что-то жевали. Надежды росли и с каждым новым днем приобретали всё больше и больше вероятия. Даже «отпадшие» начали убеждаться в неуместности своих опасений и крепко приставали, чтоб их записывали в зачинщики.
17. Угрюмые и отчасти саркастические нравы с трудом уступали усилиям начальственной цивилизации.
18. … галдение и крамолы ни в каком случае не могут быть терпимы в качестве «постоянных занятий».
19. Но бригадир был непоколебим. Он вообразил себе, что травы сделаются зеленее и цветы расцветут ярче, как только он выедет на выгон. «Утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплывут суда, процветет скотоводство, объявятся пути сообщения», — бормотал он про себя и лелеял свой план пуще зеницы ока. «Прост он был, — поясняет летописец, — так прост, что даже после стольких бедствий простоты своей не оставил».
20. ...поражал расторопностью и какою-то неслыханной административной въедчивостью, которая с особенной энергией проявлялась в вопросах, касавшихся выеденного яйца.
21. Днем он, как муха, мелькал по городу, наблюдая, чтоб обыватели имели бодрый и веселый вид; ночью — тушил пожары, делал фальшивые тревоги и вообще заставал врасплох.
22. Когда же совсем нечего было делать, то есть не предстояло надобности ни мелькать, ни заставать врасплох… то он или издавал законы, или маршировал по кабинету.
23. А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли.
24. Как истинный администратор, он различал два сорта сечения: сечение без рассмотрения и сечение с рассмотрением, и гордился тем, что первый в ряду градоначальников ввел сечение с рассмотрением, тогда как все предшественники секли как попало, и часто даже совсем не тех, кого следовало.
25. — Раззорю!
26. … учредить ежегодное празднество с свистопляскою.
27. … издал приказ: всю ночь не спать и дрожать.
28. В первый раз он понял, что многоумие в некоторых случаях равносильно недоумию.
29. А от иронии до крамолы — один шаг.
30. впоследствии оказалось, что цивилизацию эту, приняв в нетрезвом виде за бунт, уничтожил бывший градоначальник Урус-Кугуш-Кильдибаев.
31. — Избы... избы... ломать! — невнятно, но как-то мрачно произнесли оловянные солдатики.
32. «Чаяли стрельцы, — говорит летописец, — что новое сие изобретение (то есть усмирение посредством ломки домов), подобно всем прочим, одно мечтание представляет, но не долго пришлось им в сей сладкой надежде себя утешать».
33. Бунт кончился; невежество было подавлено, и на место его водворено просвещение.
34. … что глуповцы и ради были не бунтовать, но никак не могли устроить это, ибо не знали, в чем заключается бунт.
35. а какой наилучший способ выразить это доверие, как не беспрекословное исполнение того, чего не понимаешь?
36. Строптивость была истреблена — это правда, но в то же время было истреблено и довольство. Жители понурили головы и как бы захирели; нехотя они работали на полях, нехотя возвращались домой, нехотя садились за скудную трапезу и слонялись из угла в угол, словно все опостылело им.
37. И вот начался новый ряд походов, — походов уже против просвещения. В первый поход Бородавкин спалил слободу Навозную, во второй — разорил Негодницу, в третий — расточил Болото.
38. … «эпоха всеобщего конфуза».
39. Негодяев принадлежал к школе так называемых «птенцов», которым было решительно все равно, что ни насаждать. Поэтому действительная причина его увольнения заключалась едва ли не в том, что он был когда-то в Гатчине истопником и, следовательно, до некоторой степени представлял собой гатчинское демократическое начало.
40. … постоянно испытывал, достаточно ли глуповцы тверды в бедствиях.
41. Беневоленский был не столько честолюбец, сколько добросердечный доктринер, которому казалось предосудительным даже утереть себе нос, если в законах не формулировано ясно, что «всякий имеющий надобность утереть свой нос — да утрет».
42. Но по мере того, как развивалась свобода, нарождался и исконный враг ее — анализ. С увеличением материального благосостояния приобретался досуг, а с приобретением досуга явилась способность исследовать и испытывать природу вещей. Так бывает всегда, но глуповцы употребили эту «новоявленную у них способность» не для того, чтобы упрочить свое благополучие, а для того, чтоб оное подорвать.
43. Величавая дикость прежнего времени исчезла без следа; вместо гигантов, сгибавших подковы и ломавших целковые, явились люди женоподобные, у которых были на уме только милые непристойности.
44. Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью.
45. тунеядство, как животворное начало, только тогда может считать себя достигающим полезных целей, когда оно концентрируется в известных пределах.
46. Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней.
47. Вечером того же дня он назначил Парамошу инспектором глуповских училищ, а другому юродивому, Яшеньке, предоставил кафедру философии, которую нарочно для него создал в уездном училище.
48. … ибо глуповцы от бездействия весело-буйственного перешли к бездействию мрачному.
49. … это был взор, светлый как сталь, взор, совершенно свободный от мысли, и потому недоступный ни для оттенков, ни для колебаний. Голая решимость — и ничего более.
50. Как человек ограниченный, он ничего не преследовал, кроме правильности построений. Прямая линия, отсутствие пестроты, простота, доведенная до наготы, — вот идеалы, которые он знал и к осуществлению которых стремился. Его понятие о «долге» не шло далее всеобщего равенства перед шпицрутеном; его представление о «простоте» не переступало далее простоты зверя, обличавшей совершенную наготу потребностей.
51. Портрет этот производит впечатление очень тяжелое. Перед глазами зрителя восстает чистейший тип идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение.
52. Идиоты вообще очень опасны, и даже не потому, что они непременно злы (в идиоте злость или доброта — совершенно безразличные качества), а потому, что они чужды всяким соображениям и всегда идут напролом, как будто дорога, на которой они очутились, принадлежит исключительно им одним.
53. когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется.
54. Там, где простой идиот расшибает себе голову или наскакивает на рожон, идиот властный раздробляет пополам всевозможные рожны и совершает свои, так сказать, бессознательные злодеяния вполне беспрепятственно.
55. Если бы, вследствие усиленной идиотской деятельности, даже весь мир обратился в пустыню, то и этот результат не устрашил бы идиота. Кто знает, быть может, пустыня и представляет в его глазах именно ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития?
56. … во всех чертах выступает какая-то солдатски-невозмутимая уверенность, что все вопросы давно уже решены
57. Это был единственный случай во всей многоизбиенной его жизни, когда в лице его мелькнуло что-то человеческое.
58. Были нивелляторы «хождения в струне», нивелляторы «бараньего рога», нивелляторы «ежовых рукавиц» и проч. и проч.
59. Страшная масса исполнительности, действующая как один человек, поражала воображение.
60. Два одинаково великих подвига предстояли ему: разрушить город и устранить реку.
61. Он не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир.
62. Он еще не сделал никаких распоряжений, не высказал никаких мыслей, никому не сообщил своих планов, а все уже понимали, что пришел конец.
63. Через полтора или два месяца не оставалось уже камня на камне. Но по мере того, как работа опустошения приближалась к набережной реки, чело Угрюм-Бурчеева омрачалось. Рухнул последний, ближайший к реке дом; в последний раз звякнул удар топора, а река не унималась. Бред продолжался.
64. … «неблагонадежные элементы».
65. Была ли у них история, были ли в этой истории моменты, когда они имели возможность проявить свою самостоятельность? — ничего они не помнили. Помнили только, что у них были Урус-Кугуш-Кильдибаевы, Негодяевы, Бородавкины и, в довершение позора, этот ужасный, этот бесславный прохвост! И все это глушило, грызло, рвало зубами — во имя чего? Груди захлестывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при воспоминании о бесславном идиоте, который, с топором в руке, пришел неведомо отколь и с неисповедимою наглостью изрек смертный приговор прошедшему, настоящему и будущему...

66.
67.
68.
69.
70.
71.
72.
73.
74.
75.
76.
77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93.

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
4 5
* * * * *

Пока читала, мне всё казалось, что читаю не про нормальных ( в здравом уме) людей,
которые жили в период описываемый в этой книге с 1731г. по 1825г. в России, а про пещерных дикарей.
Ну, то что начальники убогие, это понятно, не удивительно.
Но сам народ в этом городке до того дурак, что сил нет. Читалось очень тяжело, хоть и интересно.
С горем пополам дочитала и хорошо! :)

История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
а там - блестящая статья Е.Н. Грачёвой (на 50 страниц; жаль - не на 200), и 40 страниц превосходных комментариев.

Отличное издание. В этом формате - вне конкуренции.

PS На всякий случай - у меня книжка 2013 года; предполагаю, что издание 11-го было идентичным.
История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
[ История не одного города ]

В эру кромешного плагиата, когда под каждым законом, указом и выпуском новостей впору ставить «По мотивам произведений…», Автор идеи снова нуждается в представлении:
глубочайший из русских историков, убежденнейший из консерваторов и гуманнейший публицист —
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889).
Не Ключевский, не Карамзин оказался русским Тацитом. Им стал Салтыков-Щедрин.
В им созданной матрице, как в колее, мы увязли по самые уши.
И жестокая гипербола века девятнадцатого стала нормой – беспросветной настолько, что ни смеха, ни страха не вызывает. Ни у публики, ни у действующих лиц.
. . . . . . .

Глуповская распущенность пришлась ему по вкусу. При самом въезде в город он встретил процессию, которая сразу заинтересовала его. Шесть девиц, одетых в прозрачные хитоны, несли на носилках Перунов болван; впереди, в восторженном состоянии, скакала предводительница, прикрытая одними страусовыми перьями…
— Что такое? — спросил Грустилов, высовываясь из кареты и кося исподтишка глазами на наряд предводительши.
— Перуновы именины справляют, ваше высокородие! — отвечали в один голос квартальные.
— А девочки… девочки… есть? — как-то томно спросил Грустилов.
— Весь синклит-с! — отвечали квартальные, сочувственно переглянувшись между собою…

Всё спешило жить и наслаждаться, спешил и Грустилов…
Но он упустил из виду, во-первых, что народы даже самые зрелые не могут благоденствовать слишком продолжительное время, не рискуя впасть в грубый материализм, и, во-вторых, что собственно в Глупове, благодаря вывезенному из Парижа духу вольномыслия, благоденствие в значительной степени осложнялось озорством.
Последствия этих двух заблуждений сказались очень скоро. Уже в 1815 г. в Глупове был чувствительный недород, а в следующем году не родилось совсем ничего, потому что обыватели, развращенные постоянной гульбой, до того понадеялись на свое счастие, что, не вспахав земли, зря разбросали зерно по целине.
— И так, шельма, родит! — говорили они в чаду гордыни.
Но надежды их не сбылись, и когда поля весной освободились от снега, то глуповцы не без изумления увидели, что они стоят совсем голые. По обыкновению, явление это приписали действию враждебных сил и завинили богов за то, что они не оказали жителям достаточной защиты. Начали сечь Волоса, который выдержал наказание стоически, потом принялись за Ярилу, и говорят, будто бы в глазах его показались слезы. Глуповцы в ужасе разбежались по кабакам и стали ждать, что будет…

Пфейферша денно и нощно приставала к Грустилову, особенно преследуя его перепискою…
Читая эти письма, Грустилов приходил в необычайное волнение… Одно казалось ясным: что он только тогда будет благополучен, когда глуповцы поголовно станут ходить ко всенощной и когда инспектором-наблюдателем всех глуповских училищ будет назначен [юродивый] Парамоша.
Это последнее условие было в особенности важно, и убогие люди предъявляли его очень настойчиво. Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней.
Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального. Не вопрос о сотворении мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу. Путешественники того времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их своею цельностью, и справедливо приписывают это счастливому отсутствию духа исследования.
Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым. Самое крайнее, что дозволялось в виду идущей навстречу беды, – это прижаться куда-нибудь к сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, покуда беда будет кутить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться же или открыто идти против беды – упаси Боже!
Стало быть, если допустить глуповцев рассуждать, то, пожалуй, они дойдут и до таких вопросов, как, например, действительно ли существует такое предопределение, которое делает для них обязательным претерпение даже такого бедствия, как, например, краткое, но совершенно бессмысленное градоправительство Брудастого? А так как вопрос этот длинный, а руки у них коротки, то очевидно, что существование вопроса только поколеблет их твердость в бедствиях, но в положении существенного улучшения все-таки не сделает.

Но покуда Грустилов колебался, убогие люди решились действовать самостоятельно. Они ворвались в квартиру учителя каллиграфии Линкина, произвели в ней обыск и нашли в ней книгу: «Средства для истребления блох, клопов и других насекомых». С торжеством вытолкали они Линкина на улицу и, потрясая воздух радостными восклицаниями, повели его на градоначальнический двор. Грустилов сначала растерялся и, рассмотрев книгу, начал было объяснять, что она ничего не заключает в себе ни против религии, ни против нравственности, ни даже против общественного спокойствия. Но нищие ничего уже не слушали.
— Плохо ты, верно, читал! — дерзко кричали они градоначальнику и подняли такой гвалт, что Грустилов испугался и рассудил, что благоразумие повелевает уступить требованиям общественного мнения.
— Сам ли ты зловредную оную книгу сочинил? а ежели не сам, то кто тот заведомый вор и сущий разбойник, который такое злодейство учинил? И как ты с тем вором знакомство свел? И от него ли ту книжицу получил?.. — так начал Грустилов свой допрос Линкину.
— Ни сам я тоя книжицы не сочинял, ни сочинителя оной в глаза не видывал, а напечатана она в столичном городе Москве, в университетской типографии, иждивением книгопродавцев Манухиных! — твердо отвечал Линкин.
Толпе этот ответ не понравился, да и вообще она ожидала не того. Ей казалось, что Грустилов, как только приведут к нему Линкина, разорвет его пополам – и дело с концом. А он, вместо того, разговаривает! Поэтому, едва градоначальник разинул рот, чтобы предложить второй вопросный пункт, как толпа загудела:
— Что ты с ним балы-то точишь! Он в Бога не верит!
Тогда Грустилов в ужасе разодрал на себе виц-мундир.
— Точно ли ты в Бога не веришь? — подскочил он к Линкину и по важности обвинения, не выждав ответа, слегка ударил его, в виде задатка, по щеке.
— Никому я о сем не объявлял, — уклонился Линкин от прямого ответа.
— Свидетели есть! свидетели! — гремела толпа.
Выступили вперед два свидетеля: отставной солдат Карапузов да слепенькая нищенка Маремьянушка. «И было тем свидетелям дано за ложное показание по пятаку серебром», – говорит летописец, который в этом случае явно становится на сторону Линкина…
Обстоятельства дела выяснились вполне; но так как Линкин непременно требовал, чтобы была выслушана речь его защитника, то Грустилов должен был скрепя сердце исполнить его требование. И точно: вышел из толпы какой-то отставной подъячий и стал говорить. Сначала говорил он довольно невнятно, но потом вник в предмет и, к общему удивлению, вместо того, чтобы защищать, стал обвинять. Это до того подействовало на Линкина, что он сейчас же не только сознался во всем, но даже много прибавил такого, чего никогда и не бывало.
— Смотрел я однажды у пруда на лягушек, — говорил он, — и был смущен диаволом. И начал себя бездельным обычаем спрашивать, точно ли один человек обладает душою, и нет ли таковой у гадов земных! И, взяв лягушку, исследовал. И по исследовании нашел: точно, душа есть и у лягушки, токмо малая видом и не бессмертная.
Тогда Грустилов обратился к убогим и, сказав:
— Сами видите! — приказал отвести Линкина в часть.

Вечером того же дня он назначил Парамошу инспектором глуповских училищ, а другому юродивому, Яшеньке, предоставил кафедру философии, которую нарочно для него создал в уездном училище. Сам же взялся за сочинение трактата: «О восхищении благочестивой души».
В самое короткое время физиономия города до того изменилась, что он сделался почти неузнаваем. Вместо прежнего буйства и пляски наступила могильная тишина, прерываемая лишь звоном колоколов, которые звонили на все манеры: и во вся, и в одиночку, и с перезвоном. Капища запустели; идолов утопили в реке, а манеж, в котором давала представления девица Гандон, сожгли. Затем по всем улицам накурили смирною и ливаном, и тогда только обнадежились, что вражья сила окончательно посрамлена.
Но злаков на полях всё не прибавлялось, ибо глуповцы от бездействия весело-буйственного перешли к бездействию мрачному. Напрасно они воздевали руки, напрасно облагали себя поклонами, давали обеты, постились, устраивали процессии – Бог не внимал мольбам.
Кто-то заикнулся было сказать, что «как-никак, а придется в поле с сохою выйти», но дерзкого едва не побили каменьями и в ответ на его предложение утроили усердие.
. . . . . . . . . . .


М. Е. Салтыков-Щедрин.
«История одного города», 1869.



История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
"Собрав воедино куралесов, гущеедов и прочие племена, головотяпы начали устраиваться внутри, с очевидною целью добиться какого-нибудь порядка. Истории этого устройства летописец подробно не излагает, а приводит из нее лишь отдельные эпизоды. Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте утопили, потом свинью за бобра купили, да собаку за волка убили, потом лапти растеряли да по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец, утомились и стали ждать, что из этого выйдет.
Но ничего не вышло. Щука опять на яйца села; блины, которыми острог конопатили, арестанты съели; кошели, в которых кашу варили, сгорели вместе с кашею. А рознь да галденье пошли пуще прежнего: опять стали взаимно друг у друга земли разорять, жен в плен уводить, над девами ругаться. Нет порядку, да и полно. Попробовали снова головами тяпаться, но и тут ничего не доспели. Тогда надумали искать себе князя."

Трудно надумать более осведомлённого столоначальника, кто так бы хорошо имел сведения о подведомственном ему населении!
История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
Покупала для подготовки к сдаче ЕГЭ по литературе. Многого не ожидала, но была приятно удивлена тем, насколько современным может оказаться роман, написанный в 19 веке. Если читать его медленно и вдумчиво, а не между делом, то читателю открывается панорамная картина жизнь Глупова - города, типизированного подо всю Россию-матушку. Роман отправляет читателя в исторический экскурс по жизни страны. Однако многое из того, что было свойственно Глупову и сейчас имеет место. Поэтому, мне кажется, роман будет интересен каждому
История одного города | Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
5 5
* * * * *
Школьная библиотека маленького городка, в котором я училась, не обладала ни одним экзмепляром этого произведения. А в программе оно было. И я со школы хотела лично с ним ознакомиться. Приобрела - сразу бросилась читать. Для любителей русской литературы и истории - находка. Юмористический подход автора и его прозорливость восхищают! Читаешь и понимаешь, а все мы так и живём в городе Глупове...