Словарь русского языка XIX века. Проект

В Проекте "Словаря русского языка XIX века" излагаются концепция Словаря, принципы и правила его составления. Основная задача Словаря - показать динамику словоупотребления, эволюцию словарного состава русского литературного языка, его интенсивное пополнение лексикой и фразеологией, утверждение единых норм словоупотребления, а также выход из употребления устарелых слов и значений. Материалы Словаря дают возможность оценить изменения в лексической системе литературного языка как отражение глубинных перемен в духовной и материальной жизни русского общества. Замысел "Словаря русского языка XIX века" принадлежит выдающимся русским лексикографам Ю.С.Сорокину и Л.Л.Кутиной. Проект предназначен для широкого круга специалистов-филологов, историков, искусствоведов, всех, кто интересуется русским языком, историей и культурой русского народа.
Издательство Наука
Язык русский
Год выпуска 2003
ISBN 5-02-028457-2
Тираж 1000
Переплёт Твердый переплет
Количество страниц 210
Код товара 9785020284579
Тип издания Отдельное издание
296
Купить »
История изменения цены:
Средний отзыв:
5
Словарь русского языка XIX века. Проект
5 5
РОЛЬ РУССКОГО ЯЗЫКА XIX ВЕКА В ПОПОЛНЕНИИ ЛЕКСИКИ И ФРАЗЕОЛОГИИ СОВРЕМЕННОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА (Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ No 07-04-00008а «Человек (русский исторический идеографический словарь качественных наимено- ваний лица)»).

The 19th century was an age of emerging clerisy in Russia with an inevitable impact on the Russian language. One of its consequences included the develop- ment of specific ‘qualitative’ names for persons such as celovek s jarko vyrazen- noj individual’nostju ‘someone with a strong personality’, samorodok ‘a gifted person without a regular education’, etc. The 19th century saw the ‘discovery’ of the Russian peasantry and folklore with a result that vernacular components were increasingly embedded in the literary Russian. The list of ‘qualitative’ names expanded significantly (and more quickly than in the 18th century) through the development of their semantic derivatives. Russian literature be- came an active supplier of new language units.
Роль XIX века в истории русского литературного языка чрезвы- чайно велика. XIX век — это время, когда решались кардинальные проблемы языка: споры о «старом и новом слоге», относительно «своего» и «чужого» в литературном языке, борьба шишковистов и карамзинистов, преобразование литературного языка А. С. Пуш- киным, формирование русского подъязыка науки... Значительные изменения произошли в этот период и в общественно-политической жизни России. А, как известно, лексико-фразеологический состав языка подвержен наиболее сильному влиянию социальных факторов в отличие от фонетики, морфологии, синтаксиса, где больше сказы- вается воздействие внутриязыковых закономерностей развития язы- ка. Давая классификацию социальных факторов, Ю. Д. Дешериев относит к ним следующие: «социально-экономическая формация, средства производства, общественные (производственные) отноше- ния, идеология, наука, культура, искусство, литература (художест- венная), политическая система общества, языковая политика, систе- ма образования, система массовой коммуникации, образ жизни, эс- тетическая система взглядов общества и т. д.» [2: 11].
Если в XVIII веке, особенно в петровскую эпоху, носителем «русской идеи» было правящее меньшинство («государство агрес- сивно навязывало новое мировосприятие, внедряло новые социальные институты» [5: 39]), то в XIX веке — творческое меньшинство, а именно интеллигенция.
Вышесказанное не могло не сказаться на языке. Не случайно А. А. Шахматов писал, что «история русского литературного язы- ка — это история постепенного развития русского просвещения» [6: 256].
Роль русского языка XIX в. в пополнении лексики и фразеологии современного литературного языка (Под современным русским литературным языком мы понимаем язык от А. С. Пушкина до наших дней.) рассмотрим на примере лекси- ко-фразеосемантической группы (ЛФСГ) качественных наименова- ний лица, которая является одной из наиболее обширных, интерес- ных и непосредственно связанных с ментальностью русского чело- века.
Выход на историческую арену интеллигенции в определённой степени обусловил появление в ХIХ в. следующих конечных пара- дигм: ‘личность как воплощение высоких моральных и интеллекту- альных качеств’ (человек; в ХХ в. добавляется человек с большой буквы), ‘человек с ярко выраженной индивидуальностью’ (лич- ность; ХХ в. — индивидуальность), ‘человек, не получивший сис- тематического образования, но обладающий природными дарова- ниями’ (самородок), ‘человек, социальное поведение которого ха- рактеризуется безволием, колебаниями, сомнениями’ (мягкотелый интеллигент; ХХ в. — размагниченный интеллигент, гнилой ин- теллигент, интеллигент)(В ХIХ в. наблюдается также значительное пополнение парадигмы ‘сла- бый, безвольный, бесхарактерный человек’ (размазня, тряпка, кисель, ки- сельник, мокрая курица, нюня, слякоть, тюфяк; ХХ в. — размазня на палочке, бесхребетник, амёба, слизняк, слюнтяй, человек без стержня, тютя, тюхтя, шляпа, слабак, хлюпик), представленной в ХVIII в. лишь одной языковой единицей (рохля).), ‘крайне нерешительный человек, колеб- лющийся в выборе между двумя равносильными желаниями, двумя равносильными решениями и т. п.’ (буриданов осёл), ‘человек, все- гда во всём сомневающийся, погружённый в размышления, неспо- собный действовать решительно и быстро’ (Гамлет), ‘трусливый человек, который старается ни в чём не принимать участия из страха, что с ним может что-л. случиться’ (премудрый пескарь), ‘человек, который только наблюдает за чем-л., но сам держится в стороне и старается не вмешиваться’ (благородный свидетель), ‘человек, обладающий широкими, но только книжными, оторванными от жизни знаниями’ (начётчик, гелертер, талмудист, кабинетный учёный; ХХ в. — книжник), ‘человек, обладающий поверхностны- ми, неглубокими знаниями’ (верхогляд), ‘человек, оказавший сильное впечатление на умы современников’ (властитель дум), ‘чело- век, отбившийся от своей среды и не приставший к другой’ (ни пава ни ворона), ‘человек, отколовшийся от какой-л. общественной сре- ды’ (отщепенец), ‘человек, внутренние качества, свойства которого неясны, непонятны для окружающих’ (загадка, загадочная натура, сфинкс; ХХ в. — тёмная лошадка, вещь в себе), ‘человек, претен- дующий на изысканно-утончённый вкус, манеры, особый, исключи- тельный круг занятий и интересов’ (сноб), ‘человек, резкий в своих речах, писаниях, но никчёмный в деле’ (крикун), ‘человек, не под- вергшийся влиянию цивилизации, отличающийся непосредственно- стью выражения своих чувств’ (дитя / сын природы / натуры), ‘че- ловек, не сумевший найти применение своим силам’ (лишний чело- век, Печорин)4, ‘человек, углублённый в свой внутренний мир’ (со- зерцатель, пиетист, квиетист), ‘человек с ограниченным кругозо- ром, приземлёнными, сугубо материальными интересами’ (обыва- тель, провинциал, бюргер, мещанин, филистер, Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, кисейная барышня / девушка, человек в футляре; ХХ в. — людоедка Эллочка), ‘человек, склонный к отвлечён- ным умствованиям’ (схоласт, схоластик, метафизик, умствователь), ‘человек, рационалистично, рассудочно относящийся к жизни’ (рационалист, утилитарист, материалист), ‘человек, всецело преданный каким-л. высоким идеалам и руководствующийся ими в своём поведении, жизни’ (идеалист), ‘нравственно чистая, романтически настроенная, умная, образованная девушка’ (тургеневская девушка), ‘тот, кто стремится нераздельно обладать кем-, чем-л.’ (собственник) и т. п.
Остановимся на парадигме ‘человек с ярко выраженной индиви- дуальностью’. Почему она появилась именно в ХIХ в.? Дело в том, что осознание себя как личности изначально не было свойственно русичу, оно приходит к человеку довольно поздно. Не случайно подгруппа «Человек как член общества» древнее подгруппы «Чело- век как индивид». Основное её членение сложилось ещё в XI в. Данное положение соотносится с предложенной в начале ХХ века А. Лазурским типологией личности, построенной на принципе ак- тивного приспособления личности к окружающей среде [3]. Так, для низшего уровня характерна неразвитость и непроявленность лично- сти и определяющее действие на неё среды, от которой она всецело зависит. Для среднего уровня характерна большая проявленность личностных черт и более активный уровень приспособления к среде с помощью профессии, примеряющей внутреннюю предрасположенность к какой-нибудь деятельности, характер природных склон- ностей, с одной стороны, и заинтересованность общества в сущест- вовании тех или иных профессий, с другой. Что касается высшего уровня, то здесь психолог находит проявления ярко выраженных индивидуальностей, которые во всех случаях являются творчески- ми, т. е. вызывают к жизни новые формы, идеи и идеалы. Стремясь воплотить их в жизнь, они привлекают к себе другие слои общества. Если первый уровень зависит от внешней среды, а второй демонст- рирует способность приспособления к ней, то третий примечателен активным пересозданием этой среды в соответствии со своими идеалами. Мы решили применить эту классификацию к хронологии, т. е. как бы к вертикальному срезу. Условно мы соотносим низший уровень с периодом русской истории до конца ХVII века. Развитие промышленности в ХVIII в. ознаменовало следующий этап. И нако- нец, начиная с ХIХ в., когда укрепились позиции появившейся в ХVIII столетии интеллигенции, можно говорить о начале высшего уровня отношений личности с окружающей средой. Таким образом, начавшийся в ХVIII в. процесс «индивидуализации» человека полу- чает наивысшее выражение в последующие века, что нашло отра- жение в появлении соответствующих языковых единиц.
Возникновение ряда парадигм обусловлено особенностями жиз- ни при капитализме, прежде всего рыночными отношениями. Так, в ХVIII в. начинается формирование парадигмы ‘женщина, занимаю- щаяся проституцией’ (девка, шлюха, нимфа радости, Венерина жрица). Активное её пополнение происходит в XIX в.: проститут- ка, кокотка, лоретка, куртизанка, погибшее, но милое созданье, камелия, дама с камелиями, жертва общественного темперамен- та, гетера, публичная женщина, доступная женщина, продажная женщина, женщина легкого поведения, уличная девка, дама полу- света, дама из Астердама. В ХХ–XXI вв. наблюдается затухание процесса пополнения: интердевочка, путана, девочка, девочка по вызову). В ХIХ–ХХ вв. появляются новые парадигмы, связанные с продажностью человека: ХIХ в. — ‘продажный человек’ (торгаш, продажная душа; ХХ в. — шкура, продажная шкура, проститут- ка), ‘продажный журналист’ (тряпичкин, разбойник пера, репти- лия), ‘либеральный, продажный краснобай’ (балалайкин), ХХ в. — ‘продажный политик’ (политикан, политическая проститутка). В ХIХ в. возникают также такие парадигмы, как ‘лицемерные благо- творители; лица, наживающиеся на благотворительности’ (акроба- ты благотворительности), ‘человек, не являющийся на работу без уважительной причины, делающий прогулы’ (прогульщик), ‘чело- век, создающий видимость работы’ (деловой бездельник), ‘человек, присваивающий себе самое лучшее, наиболее выгодное, не участвуя в труде’ (пенкосниматель), ‘человек, живущий за счёт других, жес- токо их эксплуатируя’ (мироед, вампир, хищник, паук, пиявка, в ХХ в. — эксплуататор, акула, выжимала).
В XIX в. происходит открытие крестьянства, как будто его до этого не существовало. Вспомним, какое огромное впечатление на А. С. Пушкина, стоявшего у истоков создания русского националь- ного литературного языка, производили русские народные сказки («Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» — писал он брату [4, 13: 121]), как в обращении к произведениям народного твор- чества видел он верный путь для создания самобытной националь- ной литературы, как салонному жаргону он противопоставлял бога- тую речь простого народа («Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочай- ших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорен- тийском базаре: не худо ли тогда нам иногда прислушиваться к мо- сковским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правиль- ным языком» [4, 5: 95]. Не случайно в это время происходит даль- нейшее и всё более усиливающееся внедрение в литературный язык элементов просторечия. Как отмечает В. К. Журавлёв, «тенденция усиления интеграционных связей носителей литературного языка с представителями своего народа, своей нации» в наибольшей степени «проявляется в эпоху формирования наций как буржуазных, так и социалистических. Это — процесс демократизации литературного языка, за которым стоит собственно процесс демократизации его социолемы. Носителями литературного языка становятся широкие слои народных масс. Народный язык поднимается до уровня лите- ратурного либо путём замены прежнего литературного языка на- циональным (например, латыни — польским, южнославянского — сербским, чешского и венгерского — словацким и т. п.), либо путём резкого увеличения народно-разговорных элементов в прежнем ли- тературном языке (русский язык)» [2:97].
Влиянием разговорной стихии мы объясняем следующие факты, имевшие место в ЛФСГ качественных наименований лица:
1. Рост числа словообразовательных дериватов в XIX в. идёт главным образом за счёт существительных общего рода, которых в XIX в. появилось в 3 раза больше, чем в XVIII в. Эти слова, как из- вестно, в подавляющем большинстве случаев являются принадлеж- ностью разговорного стиля. Что же касается существительных муж- ского и женского рода, то число новообразований среди них возрос- ло только на 1/5. Приведём примеры слов общего рода, обязанных своим возникновением XIX в.: зубрила, хныкала, надоедала, надува- ла, обдирала, обдувала, обирала, подлипала, прилипала, приставала, притворяла, прихлебала, подтакала, трунило (трунила), шагало (шагала), гуляка, зазнайка, замарашка, кривляка, лакомка, ломака, недоучка, тараторка, коротконожка, крохотка, невидимка, хро- моножка, коротышка, копуша, втируша, крикуша, работяга, хапу- га, валюга, съедуга, запивоха, растеряха, кривуля, гулёна, грязнуха, жадина, умница, плакса, задира, заика, притвора, проныра, улыба, жила, зуда, клянча, лотоха, подлаза, растеря, таранта, таратора, шеборша, шлёнда, варакса, гоноша, жора, растопыря, скареда, толстошея, незнайка...
2. У существительных мужского и женского рода на втором мес- те по продуктивности после суффикса -тель стоят отглагольные существительные с разговорным суффиксом -ун: вертун, ворчун, копун, молчун, фыркун, хвастун, шаркун, воркотун, жрун, гоготун, копотун, потаскун, сморкун, сопун, едун, орун, харкун, перхотун...
3. Наблюдается интенсивный приток языковых единиц из диа- лектов: дылда, жох, замухрышка, фуфыра, михрютка, нюня...
В XIX в. продолжается процесс пополнения ЛФСГ качественных наименований лица семантическими дериватами, причём он идет намного активнее, чем в XVIII в. Лидирующее положение по- прежнему занимают метафоры типа человек>человек: ни в городе Богдан ни в селе Селифан, сатана в юбке, баба-яга, королева, дядя, мужчина, детина, малыш, русалка, кикимора, кутафья, шут горо- ховый, переезжая сваха, муж совета, артист в душе, богомаз, Иванушка, Иванушка-дурачок, профессор кислых щей, баба, поше- хонец, дикарь, аристократ, институтка, отставной козы бара- банщик, командир, волшебник, бесёнок, холоп, лакей, клоун, дипло- мат, философ, барин..., но значительно увеличивается число пере- носов наименований с животных (ни рыба ни мясо, выдра, пава, ко- была, цапля, глиста, одёр, драная /ободранная кошка, боров, слепая курица, сорока, слон, каракатица, клуша, корова, стрекоза, сонная тетеря, росомаха, ранняя пташка, рыба, телёнок, осёл, сокол, мор- ской волк, цыплёнок, птица высокого полёта, козявка, червь, червяк, вольная птица, белая ворона, сорока, петух, гусь лапчатый, божья коровка, тигр, пустельга, саврас без узды, курский соловей, мыши- ный жеребчик, самец...) и предметов (клад, сокровище, ни Богу свечка ни чёрту кочерга, картина, монумент, верста, жердь, ка- ланча, спичка, спичка спичкой, колода, тумба, бочка, сорокаведёр- ная бочка, гора горой, тюря, квашня, юла, живая летопись, кипя- ток, порох, бревно, манекен, автомат, сухарь, тряпка, тюфяк, пу- теводная звезда, светило, пустое место, загадка, бесструнная ба- лалайка, ходячая газета, заноза, пила, сахар, флюгер, перец, яд, не- приступная крепость, могила, двигатель, марионетка...). Это мож- но объяснить значимостью животных для человека и постоянным пополнением наименований предметов окружающей действитель- ности. В XIX в. появляется также целый ряд метафор, в основе ко- торых лежит перенос с наименований растений, что было нетипич- но в предшествующие эпохи: дерево, фрукт, сморчок, жимолость, тростиночка, розан, ягода, перекати-поле, мимоза, тепличное растение, дичок, репей, вьюн, камелия.
Активным поставщиком новых языковых единиц становится русская литература, которая переживает в XIX в. наивысший рас- цвет: кисейная барышня, Репетилов, Кит Китыч (Тит Титыч), премудрый пескарь, карась-идеалист, ни пава ни ворона, лебедь, рак и щука, Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, Манилов, Коро- бочка, Плюшкин, Фамусов, Молчалин, луч света в тёмном царстве, униженные и оскорблённые, человек в футляре, Хлестаков, унтер Пришибеев, Иудушка, Печорин, лишний человек... По мнению В. К. Журавлёва, «национальная художественная литература и пуб- лицистика ставятся во главу угла всей совокупности текстов именно в эпоху формирования наций как буржуазных, так и социалистиче- ских», что позволяет на этом этапе развития языка и общества ото- ждествить историю литературного языка с историей языка писате- лей [2: 105].
В XIX в. продолжается процесс заимствования качественных на- именований лица (гастроном, гурман, рамоли /рамолик, сноб, пар- веню, шантрет, денди, эрудит, жуир...), развитие метафорических значений у иноязычных наименований героев мифологии, литера- турных произведений, исторических деятелей и т. п. (Клеопатра, Мельмот-скиталец, Парис, Эндимион, Ундина, сильфида, сирена, Гамлет, Наполеон, Фальстаф, Ксантиппа, Мюнхаузен, Мефисто- фель, Эак, хариты...), появление характеризующих значений у за- имствованных слов в результате их преобразований на базе русско- го языка (ангелочек, газель, гайдук, гиппопотам, мадонна, масто- донт, талант, фея, херувим...), но всё это происходит уже не так активно, как в XVIII в.
В XIX в. увеличивается число иноязычных суффиксов, с помо- щью которых образуются качественные наименования лица. Кроме активизировавшегося по сравнению с XVIII в. формантом -ист (аферист, идеалист, пессимист, прогрессист, рационалист, энцик- лопедист...), это такие суффиксы, как -ор (прожектёр, фразёр), -ант (интересант), -аст (энтузиаст).
Таким образом, как мы могли убедиться на примере лексико- фразеосемантической группы качественных наименований лица, XIX век сыграл значительную роль в пополнении лексики и фразео- логии современного русского литературного языка. Начавшееся в XVIII в. резкое увеличение количества парадигм анализируемой ЛФСГ продолжается, хотя и менее активно, в XIX в. При этом именно в XIX в. отмечается значительное увеличение числа входя- щих в минигруппу единиц при спаде и того, и другого в ХХ в., на- чале XXI в., что косвенно отражает активный процесс формирова- ния национального русского литературного языка в XVIII–XIX вв.
Литература
1. Дешериев Ю. Д. Теоретические аспекты изучения социальной обуслов- ленности языка // Влияние социальных факторов на функционирование и развитие языка. М.: Наука, 1988. С. 5–41.
3. Лазурский А. Классификация личностей. Петроград. 1922.
4. Пушкин А. С. Полное собр. соч. в 16-ти томах. М.: Изд-во АН СССР,
1937.
5. Хренов Н. А. и Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской Рос-
сии (субкультуры, картины мира, ментальность). СПб.: Алетейя, 2001. 6. Шахматов А. А. Очерк современного русского языка. М.: Учпедгиз,
1941.