Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза

Издание 1994 года. Сохранность очень хорошая. Творчество Георгия Иванова (1894-1958), на протяжении трех десятилетий `первого поэта русской эмиграции`, - одно из крупнейших литературных явлений XX века. Многие произведения, представленные в настоящем трехтомнике, публикуются впервые или перепечатаны со страниц периодических изданий, практически недоступных современному читателю. Во второй том вошла проза поэта: `Распад атома`, роман `Третий Рим`, `Книга о последнем царствовании`, рассказы, очерки.

Автор
Издательство Согласие
Серия Георгий Иванов
Год 1994
ISBN 5-86884-024-0 5-86884-022-4
Тираж 15000
Переплёт Суперобложка
Количество страниц 480
Тип носителя Печатная книга
Страна произведения Русская литература
Эпоха публикации Букинистические издания
Название Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
Комментарий На суперобложке рисунок Юрия Анненкова, 1921 год.
Поисковое название собрание сочинений
Тип издания Авторский сборник
Период публикации Литература XIX - нач. XX в.
Тип книги Букинистика
480
Нет в наличии
с 25 ноября 2019
История цены:
Средний отзыв:
4.5
* * * * *
Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
5 5
* * * * *

Прекрасная мерзость! Это искренний восторг, а не произведение. Да-да, это АНТИэстетическая поэма в прозе! В ней я практически каждую строчку подчеркивала. Кстати, читать с карандашом для меня исключительная практика. А тут...весь текст - достойные цитаты.

Я хочу душевного покоя. Но душа, как взбаламученное помойное ведро-- хвост селедки, дохлая крыса, обгрызки, окурки, то ныряя в мутную глубину, то показываясь на поверхность, несутся вперегонки.


После выхода этого скандального произведения в свет (1937-1938), критики и друзья (Владислав Ходасевич, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус) Георгия Иванова долго спорили о том, что есть "Распад атома" - это гениальное произведение талантливого поэта или полный провал. Рефлексии главного героя ( Я живу. Я иду по улице. Я захожу в кафе....Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу порядка. ...) и некрофилия (Совокупление с мертвой девочкой...Она лежала, как спящая. Я ей не сделал зла. Напротив, эти несколько судорожных минут жизнь еще продолжалась вокруг нее, если не для нее) здесь тесно переплетаются с размышлениями о Боге, искусстве. Чувствуется тягучая тоска, сосущая под ложечкой ностальгия по Родине (Георгий Иванов в 1922 году покинул Советскую Россию, не приняв в ней изменений). К этому времени пришло понимание того, что и Серебряным веком дело подошло к концу. Поэтому "Распад атома" можно читать как зашифрованный в символах разрыв с наследием символистов (После издания Иванов не писал стихов более 6 лет!)

С точки зрения построения текста, здесь нет ничего экстра необычного. Но особый (музыкальный) ритм можно почувствовать только при неотрывном чтении. Некоторые детали повторяются:

Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Тысяча других платьев, размолвок, дней.

и через несколько страниц:

Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Желание говорить, стремленье петь-- о своей любви, о своей душе.


Каким-то отдельным (для моего восприятия) является повествование про зверьков Размахайчиков.

Зверьки были с нами неразлучны. Они ели из наших тарелок и спали в нашей кровати. Главными из них были два Размахайчика.
Размахайчик Зеленые Глазки был добродушный, ласковый, никому не делавший зла. Серые Глазки, когда подрос, оказался с характером. Он при случае мог и укусить. Их нашли под скамейкой метро, в коробке от фиников. К коробке была приколота записка: "Размахайчики, иначе Размахай, иначе Размахайцы. Австралийского происхождения. Просят любить, кормить и водить на прогулку в Булонский лес".

Были среди этих зверьков, которых жизнь то и дело грозила засыпать, погрести под снегом, но которые только «прижимались теснее друг к другу, затыкали ушки и спокойно, с достоинством, отвечали: “Это нас не кусается”. Были среди них ещё Голубчик, Жухла, Фрыштик, Китайчик, Хамка, мрачный фон Клоп и, наконец, «глупый Цутик».

Зверьки объяснялись на смешанном языке. Были в нем собственные австралийские слова, переделанные из обыкновенных на австралийский лад. Так, в письмах они обращались друг к другу "ногоуважаемый" и на конверте писали "его высокоподбородию". Они любили танцы, мороженое, прогулки, шелковые банты, праздники, именины. Они так и смотрели на жизнь: Из чего состоит год?-- Из трехсот шестидесяти пяти праздничков.-- А месяц?-- Из тридцати именин.


"Распад атома" будет интересен тем, кто любит различные аллюзии. Здесь постоянно ведутся переклички с героями произведений Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, что-то есть от сологубовского "Мелкого беса".

В том, что "Атом" я буду перечитывать, вообще не сомневаюсь. Даже сейчас отдельные фрагменты по-новому раскрываются для понимания. Это произведение-ребус. Интересный и сложный!

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
4 5
* * * * *

Поэма в прозе «Распад атома» Георгия Иванова - произведение намеренно антиэстетичное, хотя современного читателя страшными тайнами лирического героя и некрофилией в тексте не удивишь. Атом – это душа, одинокая, несчастная, лишенная гармонии. Нечто маленькое: «Человек, человечек, ноль сидит с остановившимся взглядом». Он уже умер, стал нулем.

Любовь несчастна. Мир ужасен. Искусство лишено красоты, точнее лирический герой перестал ощущать красоту искусства, он видит его только искаженным: Пушкин у него перестает быть Пушкиным (цитаты угадываются, но не соответствуют тексту поэта), заумь соединяется с банальными истинами (Вроде «Волга впадает в Каспийское море»). Цитат и реминисценций много, но все они лишь подтверждают смерть искусства для героя. А с ней и смерть мира, и смерть человека. Герой сам уже переступил грань дозволенного в жизни (иначе откуда этот странный эпизод с мертвой девочкой?) и готовится уйти в мир иной, его распад начался, самоубийство возникает не на пустом месте.

Это взгляд человека сломленного, лишенного Родины, любви, искусства и опоры в жизни. Серебряный век закончился. Остался распад.

* * *
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только жёлтая заря,
Только звёзды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

1930
(Георгий Иванов)

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
5 5
* * * * *

Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Крестик-револьвер, непременно дающий осечку. Штопор, пронзающий мировое уродство. N-нное количество таких вот ярких образов-метафор по прочтении обязательно вцепятся читателю в память. Изумительная вещь. Действительно поэма в прозе. Нечто философско-порнографическое из конца 30-х гг. Если кому-то стиль и/или содержание произведения придутся не по вкусу - не беда. Оно в любом случае, с какими бы эмоциями ни было прочитано, будет прочитано не зря, так как интересно хотя бы как документ эпохи. Мол, и такое было. Тем более - было в такое время. Примечательно ведь, что все это пишет деятель русской эмиграции, сообщества, казалось бы, по определению "реакционного", пишет в Париже, в то время как в самой "прогрессивной" и "революционной" стране мира полным ходом свертываются достижения сексуальной революции 20-х гг, насаждается пуританизм, деэротизация - в общем конструирование "традиционных ценностей" идет полным ходом. Что же касается меня, то я был, конечно, впечатлен способностью автора причудливо сочетать самые, казалось бы, несочетаемые тематические линии, балансируя на грани потока сознания. Очень откровенная книжка для своего времени, да и вообще очень откровенная и, если угодно, субверсивная - и этически, и эстетически. Манера изложения чем-то напомнила прозу Батая: все крайности - страсть, опьянение, экстаз, смерть - сливаются в одно, нарушая границы обыденного существования. Ставлю 10 мертвых девичьих тел из 10 данному тексту.

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
3 5
* * * * *

Знаете, такое чувство, будто читаешь произведение плода внебрачной связи Джеймса Джойса и Шарля Бодлера; то есть всё одновременно смертельно-болезненно-извращенно плохо и в то же время - ууу, мифологемы, ууу, поток сознания!
Хотя, конечно, это я утрирую, и утрирую зло: в какой-то степени произведение... интересное. Во всяком случае даёт представление, как чувствовал себя обыкновенный нищий русский эмигрант в тот момент, когда он понял, что не вернётся. Но как-то... как-то... О нечто подобном спустя пятьдесят лет будет снимать Кира Муратова, но то киноязык, у него своя специфика, и по мозгам оно бьёт совершенно иначе, чем в литературном произведении.
Ну, по крайней мере Георгий Иванов доказал, что декаданс так или иначе будет жить вечно.

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
2 5
* * * * *

Очень абстрактное произведение, без помощи критических статей и анализов, наверное, понять, что именно хотел донести автор будет сложновато. И говорит он не только о жизни эмигрантов, а о жизни вообще.
Во время чтения кажется, что ты ощущаешь поток сознания очень сильно заболевшей человеческой головы, да еще и с температурой под 40.
Кстати, Сорокин впоследствии таким тоже начал заниматься.

Стоит прочитать хотя бы из-за манеры повествования, необычных художественных приемов и проч.

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
5 5
* * * * *

"По Европе на автомобиле"
В 1933 году Георгий Иванов, один из крупнейших литераторов русской эмиграции первой волны, совершил поездку из Риги в Париж, о чём посвятил свой очерк под названием "По Европе на автомобиле". Прибалтике и Франции посвящено всего несколько абзацев, зато остальная часть повествовании занята описанием первых впечатлений о нацистской Германии, а также посещений Ивановым собраний Российского Освободительного Национального Движения (РОДН), где он чётко показал всю абсурдность этого движения с пустыми, бессмысленными лозунгами, нищетой, меркантильными от эмигрантской безысходности интересами членов РОДН. В очерке приводится забавный случай из истории РОДН, как целый тираж листовок и брошюр, изданных Вонсяцким, лидером русских фашистов в США, "чудесным" образом исчез:

"У Вонсяцкого, как говорят, есть крупные денежные средства, и он их широко тратит на фашистскую пропаганду и на ...саморекламу. Портреты «вождя» в разных позах и с разными выражениями лица занимают важное место в листовках и брошюрах, которые он издает.

С литературой этой произошел недавно курьезный случай. Ею оказались завалены... мелочные лавочки. В громовые лозунги и огненные призывы новоявленного нью-йоркского «дуче» еврейские бакалейщики заворачивали свои бублики и селедки. Случилось это так. Вонсяцкий решил распространить пропаганду своих идей и своих портретов на... советскую Россию. Для выполнения этой затеи был избран «верный человек» и «опытный организатор» — ныне разоблаченный провокатор Кольберг. Кольберг же ограничился тем, что в Россию отправлял лишь «ограниченное количество» экземпляров, ровно столько, сколько требовалось для осведомления ГПУ. Остальное шло в Польшу на обертку селедок."

Я не припоминаю в русской литературе никаких подробных описаний провинциального быта гитлеровской Германии, поэтому этот очерк является настоящей находкой, учитывая ещё и тот факт, что это были свежие впечатления о новой Германии:

"Точный расчет моих спутников, основанный на автомобильном гиде, оказался таким же точным, как справка «Reisebureau». Целые сутки провел я в Шнейдемюле, их поджидая.

Здесь коричневые формы мелькают чаще. «Гейль!» — слышится на каждом шагу. В центре Германии, особенно в Берлине, переворот чувствуется слабей, чем вот в таких провинциальных городках. Здесь каждая мелочь кричит о восторжествовавшем национал-социализме. И нигде ни на минуту нельзя о нем забыть.

В цветочном магазине горшки азалий уставлены в виде свастики. В игрушечном — амуниция для крошечных гитлеровцев с красной повязкой на рукавах. В витринах книжных лавок Гитлер, Геринг, Геббельс и рядом с ними старый знакомый по «Ниве» Ганс Гейнс Эверс, автор «страшных новелл». Теперь Ганс Гейнс Эверс написал патриотический роман из жизни Хорста Весселя. Роман, очевидно, высоко ценимый, нет такого киоска в Германии, где бы не маячила его обложка: шесть оплывающих красных свечей на угольно-черном фоне."

Георгий Иванов. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза
4 5
* * * * *

"По Европе на автомобиле" Георгия Иванова
В целом – очень интересно. Путешествие русского литератора-эмигранта транзитом через Германию в первый год существования Третьего Рейха. Г. Иванов был очевидцем конца Российской империи и первых лет Советского государства (эмигрировал осенью 1922 г.), и он не мог не заметить некоторое сходство двух режимов. Конечно, он отмечает особенную модернизированность и военизированность Германии, находит в гитлеровцах «другую человеческую тональность по сравнению с русскими примерами», но в некоторых деталях сходство неприятно удивляет Иванова. Это и бесчисленные «кумачово-красные» флаги (не красно-коричневые – нюанс, который пыталась утвердить советская пропаганда во избежание «вредных» параллелей), и портреты вождей, и сыщики, «правительственные или добровольные, на каждом углу». Рассказывая о главной улице городка Шнейдемюль, автор говорит, что это, «разумеется, улица Адольфа Гитлера» (в одном из его рассказов того же периода описывается городок Псковской губернии времён военного коммунизма, где «главная улица – конечно, улица Ленина»)… Г. Иванов объективно оценивает ситуацию, объясняет мотивы, побуждающие вступать в НСДАП немцев, богатых евреев и русских эмигрантов (мотивы, понятно, у каждого свои). Но тем более растёт его неприязнь к национал-социализму во всех его проявлениях, и она не лечится ни прекрасными видами Нюрнберга и Рейна, ни памятниками архитектуры и искусства. В конце вынужденно затянувшейся поездки автор уже не может скрывать своего отношения к столь изменившейся стране:

«Довольно Германии! …как хорошо, что я не связан с этой страной, что сегодня я перееду её границу… Безотчётно скопившееся отвращение вдруг стало ясным, кристаллизовалось».

Въехав во Францию, Г. Иванов видит останки сожжённых ферм, изуродованные леса, могильные кресты и прочие свидетельства недавней мировой бойни. И последние слова очерка, написанные в 1934 году, даже сейчас показались мне зловещими, как будто они говорят о будущем:

«За 19 лет усилия людей и природы всё ещё не стёрли зловещих следов войны. Зато подросла молодёжь. Ей так нравится военная музыка, блеск оружия, распущенные знамёна, патриотические фразы… И когда ей кричат «Стыдно умирать в постели», – она верит, что стыдно».