А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки

Антон Павлович Чехов (1860 - 1904) - замечательный русский писатель, создатель ярких запоминающихся образов, тонкий психолог, мастер подтекста, своеобразно сочетающий юмор и лиризм. Его творческое наследие, в которое вошли любимые читателями во всем мире прозаические и драматические произведения писателя, оказало огромное влияние на развитие литературы и театрального искусства XX века. В одиннадцатый том Собрания сочинений вошли рассказы, написанные Чеховым в 1898 - 1903 годах, а также статьи, рецензии, заметки.
Автор А. П. Чехов
Издательство Терра
Серия А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах ("Терра")
Язык русский
Год выпуска 1999
ISBN 5-300-02812-6 5-300-02414-7
Тираж 0
Переплёт Суперобложка
Количество страниц 384
Код товара 9785300028121
299
Магазин »
Нет в наличии
с 18 января 2018
История изменения цены:
Средний отзыв:
4.9
А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

С подростковой поры люблю Чехова, люблю читать воспоминания о нем и критику в надежде, что кто-нибудь докопается до сути и наконец-то откроет мне, почему он так превосходен и неподражаем. Пока ни у кого не получилось, но сегодня, прогуливаясь по холодному и мрачному городу в процессе прослушивания "Крыжовника", я, кажется, наконец-то поняла, что мне так в нем нравится. Я не лекарство от рака открыла и не решила неподъемную задачу по математике. Все банально до ужаса - мы, кажется, сходимся с ним во взглядах на эту чертову жизнь и мир вокруг. Полная безнадега эта ваша жизнь.

Надеюсь, что это он сам говорил словами Ивана Ивановича, рассказывающего о своем брате, который поедал кислый крыжовник, о котором столько лет мечтал, и приговаривал: "Вкусно!". Дальнейшие рассуждения Ивана Ивановича отражают сходные мысли, роившиеся в моей голове несколько лет назад и так замучившие меня в свое время. И с какой пронзительной ясностью выводит Чехов то, к чему пришла и я - всем плевать вообще.

Умно ли, справедливо ли было то, что только что говорил Иван Иванович, он не вникал; гости говорили не о крупе, не о сене, не о дегте, а о чем-то, что не имело прямого отношения к его жизни, и он был рад и хотел, чтобы они продолжали...


На "Крыжовнике" можно хрестоматийно доказывать, почему Чехов - это та самая актуальная классика, которая никогда не потеряет своей актуальности в отличие от некоторых современных творений. Можно заменить одни устаревшие понятия другими, современными, и как будто это не было написано в 1898 году.

Хочется удариться в цитирование всей речи Ивана Ивановича, потрясать кулаками и вырывать сердце из груди, но лучше оставить это при себе.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

Когда-то в ранней юности герои Чехова меня глубоко возмущали. «Как так можно?» постоянно крутилось в моей голове, когда я читала об их поступках – смешных, трусливых, нелогичных. Героев «Дамы с собачкой» я тоже осуждала со всем жаром молодости. Вот она, честная женщина, зачем, зачем она лезет в этот роман, глупый и бесперспективный? Ясно же, что будет себя чувствовать грязной, и дурой тоже будет себя чувствовать. Зачем осложнять жизнь? От скуки? А он, ещё лучше. Мало у него баб было? Не видит, кто перед ним? Да и не нравится ему Анна Сергеевна, так мимолётная похоть. Мерзко, противно.
Но самое нелепое случается, когда герои влюбляются. Начинаются истинно русские мучения. Полнейшая неспособность что-либо сделать. Сразу вспоминается анекдот про сломанный стул с торчащим гвоздём. Американец стул выкинет, немец стул починит, а гвоздь забьёт, а русский поёрзает, поёрзает и успокоится. То же и здесь. Как это по-русски: метаться между женой и любовницей, врать, срываться, и мечтать, мечтать, мечтать о лучшем будущем, которое никогда не настанет. В итоге все несчастны. А жизнь проходит мимо во лжи и суете.
Сейчас чеховские герои меня совсем не возмущают. Мне бесконечно их жаль, потому что я знаю, как живут мои друзья и знакомые. Как люди мечтают о любви, а столкнувшись с ней пасуют. Бояться изменить привычный уклад. Боятся собственных чувств. Себя боятся. Все хронически несчастливы. То есть может быть более-менее благополучны в работе или более-менее довольны детьми, но с чувствами – полный швах. Глупые скоротечные романы, трещащие по всем швам браки, обманы, слёзы, жалобы, слёзы в подушку и чужую жилетку. Грустно, смешно, очень по-чеховски.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

Поразительно: футляр – самая жизнеутверждающая деталь любой персональной или общественной экзистенции. Поразительно!

Комплекс? Их есть у меня! Но кто сказал, то это – плохо? «Нам комплекс строить и жить помогает», - так впору каждому заявиться по жизни.

Если же это не так, то что ж он, комплекс, живет и процветает? Что ж так-то? Да вот так испокон веков заведено у людёв было. И, надеюсь, не скоро закончится. Чем же, в противном случае, народ психоаналитический заниматься будет?

О чём можно было бы снять фильм по «Футляру»? Да не просто «фильму» – сериал! Ведь Беликов, царство ему небесное, пережеван-перемолот за 130 своего существования, включая его самый жизнеутверждающий период – загробный – так, что сомневаюсь в существовании его загробной пыли. Значит, есть, что жевать, материала хватает! Такой вот персоналити получился у Антон Палыча.

А что с самим Антоном Палычем (я не забыл о фильме)? Да неужто подглядел где на стороне типаж сей бессмертный, как и сам греческий язык? Где ж такого антропоса нашел автор?
Ну, разумеется, вся Россия – Беликовы с вековечным «как бы чего не вышло»! И искать специально не надо, осмотрись-присмотрись: они, подобно засланцам «звезды по имени Зомби», давно уже здесь, среди нас. Вот только интересно – как там у них с профессиональной деформацией? Я имею в виду постепенное превращение в тех, кого подъедают-выбраковывают. Получается ли у сердешных?

Так что там с фильмом?
О чём бы можно было снять? В какой марене – вопросов не возникает: тарковско-сокуровской, largo-largo, совсем ларго. Камера медленно движется по каждой ворсинке серого замшевого чехольчика, скрывающего механическое устройство круглой формы в виде часов; одни из следующих кадров: largo-ларгиссимо камера описывает обстановку комнат, которые имеют честь принимать дружеские визиты месье Belikoff своим коллегам. Здесь ларго – визуализация двухчасового молчания-визита.

Поскольку социальное обобщение было сделано (вся Россия – страна Беликовых), стилистика определена (Андрей Звягинцев сумел бы синтезировать социальность «страны Беликовых» с непреходящим авангардизмом как учителей-родоначальников, так и продолжателей в лице уже озвученных и не озвученного имени месье Ларса фон Триера). Ну, что - за работу! То есть – за идею. То есть – за поиск! Новаторский, креативный, полисемантический с его многомерной семантикой.

Что у нас с «психотипической доминантой системообразующего элемента общества» – народом? Да вот, что: «И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…».

Это потом, остановившись на ночлеге «На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия», один из участников 15-летнего молчания, учитель гимназии Буркин, для которого, кстати сказать, не нашлось ни имени, ни отчества у АП, посетует: «Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!»

А к этому ещё такой штрих-шришочек-штришище добавить просто необходимо. Директорша, инспекторша, - совершенно представимые себе типы чистейшей строгости строгущий образец, - так ведь и они спасовали перед человеком-футляром! Даже они. А что так подхватились под идею-то женитьбы? Да чтобы кто-то другой, хотя бы и Варенька. Решили за них проблему-проблемку с «футлярчиком».

Вот так и жили-поживали-поживаем (?): терпим-терпим лет эдак с 15. Что, может, рассосется. А оно не рассасывается. Уж и подохла первопричина – живи, радуйся, ан нет, всё по-прежнему, хоть и «не запрещенная циркулярно» жизнь, а вот не веселит, не радует. Что ж такое-то?
Дальше автор сценария обобщения делает, по пушкинскому почти типу «что и в деревне скуки те же»… Ну, то есть и в городе (Иван Иваныч, ветеринарный врач, второй «прямой» персонаж чеховского рассказа) – те же футляры: «А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр?»
Итак. Первая серия – «Народ безмолвствует».
Итак. Вторая серия – «Футляро-человек».
Итак. Третья серия – «Сотрясение основ: предсказуемый финал».

Явление антипода.
Фигура-антипод Беликова, хотя бы на некоторое время, хоть немного разогнавшая мряку 15-летнего болота, КМС. Нет, это не аббревиатура советского статуса «Кандидат в Мастера Спорта». Нет, это - Коваленко Михаил Саввич, «из хохлов» (так у Чехова). Брат Вареньки. Тот самый, что почти задохнулся в устоявшейся веками традиции 15-летнего терпения. Манифестирует:
«— Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне».

Но, как мы знаем, основ он не потряс, Беликов оказался фигурой преходящей, и снова всё «пошло как встарь: Аптека. Улица. Фонарь».

Так предсказуем ли финал с "сотрясением основ"? Как бы было хорошо: спустил Михал Саввич Беликова с лестницы - и всё это "как бы чего не вышло" тоже, наконец-то, грознулось и разбилось к такой-то матери. Но не получилось.

Так в чём прикол? Да в Чехове, конечно же, в нем, родимом!

Мало показать его таким вот приезжим. Залетным малым, что узнает всего лишь «ещё одну историю». Ну, одной больше, одной меньше. Его нужно ввести в фильм не закадровым голосом Ефима Капеляна (царство небесное, артист от бога!), а такой птицей с аватарки на фоне желтого закатного неба, например. А что – по-современному! Чехов – чайка, Чехов – птица. Да на фоне закатного неба!

Только так не получится, хотя что сегодня не может получиться-то! Да ещё с претензией какой! А что – каждый «право имеет» сегодня! Только вот образ, образ должен быть найден, образ этого оторвавшегося от земли, но не прилепившегося (церковный термин) к небу гениального АП. Как только образ явится, станет понятным, что он должен делать в фильме. Потому что и в «Футляре» самый главный персонаж – Чехов.

Поэтому четвертая серия должна быть названа

Чехов в футляре.
Чехов не будет учителем гимназии «им. Беликова», Чехов – врач, практикующий, обеспеченный. Возможно, по сюжету он встречается со всеми нашими персоналити, которые жалуются, тихо-тихо, чтобы не услышал… нет, не Беликов, собственный их страх не услышал бы себя. О том самом. О чем рассказ и написан. Возможно, Варенька, живая, светлая, красивая, умная, желанная, возможно, она, в отчаянии, должна вопросить: «Антон Павлович, миленький, ну что же всем нам делать? Подскажите, научите!» Ведь точно так в «Скучной истории» другая девушка вопрошала умудренного и дряхлеющего одновременно, персонажа, о том, что же нам всем делать? Как жить?

Вопрос: «Кто виноват?» она не задавала. Наверное, за очевидностью.
Футляр Чехова, который можно метафорически изобразить в виде незаконченного письма ли, дробящегося, разбивающегося зеркала мельчающих истин-ответов, - в отсутствии ответа на мучивший его всю жизнь вопрос: отчего всё так? Доколе так?

Эти два вопроса и есть геометрическая метафора прямоугольника-футляра АП: "отчего" – одна сторона, "доколе" – другая.

Конец фильма.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

Жила девушка Надя,с 16 лет мечтала о замужестве и вот спустя 7 лет,одним прекрасным майским днём стоит она в саду и размышляет,что нет радости от предстоящего события,до которого осталось чуть больше месяца.
А тут ещё в дом приезжает дальний родственник Саша из Москвы.Беседы с ним наводят нашу героиня на мысль,что неправильно она живёт,что то не так и что то нужно менять.Праздная жизнь надоела,жених не так умён и приятен оказывается и даже перспектива нового дома не радуют Надю.Главное выбрать правильный путь,прислушаться к своему сердцу,а не прожить так,как требует общество,конечно не всякий может кардинально поменять направление,не боясь порицания семьи и окружающих людей.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

1.Кто Вы, Анна Сергеевна фон Дидериц?

Лиза Калитина предпочла долг чувству.
Анна поступила иначе.
Между поступками двух прекрасных женщин прошло… ну, лет 30-35 (возьмем за точку отсчета годы публикаций «Дворянского гнезда» и «Дамы с собачкой»).
Ну и что с того? И дамы «из тургеневских дворян» поступали иначе, нежели Лиза.
И дамы «из чеховских» ездили себе на юга. Без умыслов.
«…должно быть, это первый раз в жизни она была одна, в такой обстановке, когда за ней ходят, и на нее смотрят, и говорят с ней только с одною тайною целью, о которой она не может не догадываться».

«Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины; одинокая свеча, горевшая на столе, едва освещала ее лицо, но было видно, что у нее нехорошо на душе».

«Я не знаю, что он делает там, как служит, а знаю только, что он лакей. Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, — говорила я себе, — другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить… Любопытство меня жгло… вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда… И здесь всё ходила, как в угаре, как безумная… и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать».

Так в чём мораль? А она, несомненно, есть. И самая человеческая из человеческих. Мораль – в той самой индивидуальной судьбе, где всегда – всё с нуля, где всегда – твой собственный выбор, где всегда – твои вершины и твои падения – исключительно твои. В этом и есть «самое человеческое, слишком человеческое». В этом – неизбывный, неиссякаемый источник постоянно переживаемой драмы собственной судьбы. Твоей собственной, единственной судьбы. Потому как за могилой нет ни любви, ни размышления, - ведь так написано в одной книжке?
Но с Анной Сергеевной мы не прощаемся.

2. Кто Вы, Дмитрий Дмитрич Гуров?
«В его наружности, в характере, во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их; он знал об этом, и самого его тоже какая-то сила влекла к ним».

Дмитрий Дмитрич Гуров, филолог (ну а кем же ещё мог быть сердцевед? Разве что доктором), но служивший по банковскому делу. Имевший два дома в Москве, устоявшуюся и, видимо, состоявшуюся жизнь, имел ещё богатый и разнообразный опыт в «женском вопросе».

«Что он Гекубе, что ему измены?»
Живший и познавший так много, что к своим «почти сорока» имел не то, что представление – классификацию особ женского пола, которых, почему-то называл «Низшей расой». То есть завоевывал, получал, как победитель, всё, а потом – презирал. Наверное, за доступность? Или как там происходит: «что нам дано, то не влечет»? Но, очень убедительно говорит автор рассказа, без низшей расы не мог прожить и двух дней.

«Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, сложную чрезвычайно, и положение в конце концов становится тягостным. Но при всякой новой встрече с интересною женщиной этот опыт как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и все казалось так просто и забавно».

Так раб или хозяин? И тот, и другой, разумеется. Того, что сейчас называют сексом. В чеховские – страстью, влечением, чувством. Но чем для него, Гурова, был секс? Какую функцию (напомню читателю о многофункциональности этого чувства) он выполнял? А давайте чуток вернемся назад и прочтем выведенную Гуровым классификацию особ женского рода, «низшую расу», без которой жить самого классификатора была совершенно невозможной более двух дней.

«Быть чувства мелкого рабом…»?
«От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, – как, например, его жена, – которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть и кружева на их белье казались ему тогда похожими на чешую».

3. «Вот и встретились два одиночества…»

Но сначала встретился нам наш старый знакомый, знакомый ещё по «Палате № 6» - забор!
«Гуров не спеша пошел на Старо-Гончарную, отыскал дом. Как раз против дома тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями. «От такого забора убежишь», — думал Гуров, поглядывая то на окна, то на забор.

Он ходил и всё больше и больше ненавидел серый забор, и уже думал с раздражением, что Анна Сергеевна забыла о нем и, быть может, уже развлекается с другим, и это так естественно в положении молодой женщины, которая вынуждена с утра до вечера видеть этот проклятый забор».

Задаваться вопросом: символом какого разделения служит этот самый забор? – столь же бессмысленно, как и вопрошать: от чего или к чему бежит Гуров в город С.? Потому что одновременно и «от чего?» и «к чему?». А забор… а что забор – серый, бесконечный и равнодушный. Да к тому же поставленный с целью, заранее известной, а, значит, скучной и равнодушной.

Равнодушной, кстати, как и то море под Ореандой, что шумело до них, и будет шуметь после них (равнодушное в своей вековой мощи море мы уже встречали в потрясающем рассказе о желаемой супругой смерти мужа, ушедшего на морскую рыбалку в рождественскую ночь). Равнодушие большой жизни перед судьбами маленьких людей – мужчин и женщин, живых, трепетных, ранимых, не имеющих больше попыток «заново прожить». А потому…

А потому и едет Гуров, как и многие-многие после него, в города С., М., К., и ещё, и ещё, и ещё.

Так же, как Анны Сергеевны, едут один раз в месяц или в два – в Москву, в гостиницу, в номера, к своим любимым.

И, как маленькие люди перед стихиями мира, прижимаются друг к другу, согреваясь теплом другого, в надежде обрести, наконец, и любовь, и жизнь, и судьбу.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
4 5

Такой совсем небольшой рассказ, но как же Чехов тут распял героиню. Всего-то в Оленьке и есть, что она душечка, а мнения вот своего нет. Растворяется она то в мужьях, то даже и в незнаком неродном мальчике, а сама по себе пустышка. Но что в общем-то в этом плохого, живут же женщины, для которых весь свет в окошке - муж и дети. А есть другие. Но осуждать одну за то, что ей чего-то такого не дано, по-моему слишком. И одних много на свете, и других много, тех, для которых полностью отдавать себя другим, любить других, ставить других на первое место вполне нормально.

А. П. Чехов. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11. Рассказы. 1898 - 1903. Статьи, рецензии, заметки
5 5

Антон Павлович, услада глаз моих! Какое чудесное произведение прятали Вы и издатели в сборниках произведений! Жестокое, трагическое, интересно и обязательное к прочтению.
Булгаков уже после Чехова поднял без прикрас квартирный вопрос. У Чехова получился вопрос с имением и усадьбой. Кажется, читаешь обыкновенную историю о помещицкой жизни, как у Тургенева, Гончарова, Салтыкова-Щедрина. А под конец тебе в лицо летит огромный ком ужаса, который убрать из головы удается крайне непросто. Ради материального блага на алтарь кладется жизнь ни в чем не повинного человечка. И возмущает не столько сам поступок преступницы, а реакция близких на случившееся: равнодушие, принятие и лелеяние внутреннего горя.
Обязательно читаю и впредь Чехова. Жду для себя новых открытий.