Здесь живу только я, размер 145x215 мм

В романе «Здесь живу только я» переплетаются две одновременно существующие реальности. Одна соткана из советских сказок 20-х и 30-х годов. Здесь в волшебном городе Ленинграде живет красноармеец Петр, здесь мудрый Ленин, котики и ильич-трава. Здесь Гражданская война превращается в мифическое полотно из фантасмагорий, гротеска и визионерства — но без малейшей доли модного нынче постмодернизма. Здесь нет места для любимой нынче иронии — все настолько серьезно, как только может быть серьезно в сказке. Но эта сказка — о войне. Другая реальность, в которой тоже будет место войне, пусть и ненастоящей — условное наше время, где живет другой Петр, типичный петербургский интеллектуал-одиночка, дитя постинформационного общества. Так случилось, что Петр устраивается на работу в «Музей пыли» — квартиру советского поэта Юлиана Фейха, погибшего в Ленинграде в годы блокады. И однажды ночью две реальности внезапно проявляются друг в друге, и становится трудно понять, где сон, а где явь. В череде причудливых образов и зыбких видений Петр становится красноармейцем Петром, а весь мир превращается в Ленинград. Мистический реализм романа — о творчестве, сказках и невыразимой силе созидательного разума. Это история о русском бессознательном, которое не может существовать без героики жизни и смерти. А еще — о мрачном и загадочном Петербурге, в котором выдумка сливается с реальностью. Возможно, такой роман написал бы Борис Виан, если бы он родился в Петербурге. Или Борис Лавренев, если бы он жил в XXI веке.

Автор
Издательство Пятый Рим
Язык русский
Год 2016
ISBN 978-5-9907593-8-1
Тираж 3000 экз.
Переплёт мягкая обложка
Количество страниц 256
Страна-производитель Россия
Размер 145x215 мм
Длина 145мм
Ширина 215мм
Высота 14мм
Объём 1
Возрастная категория 18+ (нет данных)
Количество томов 1
Формат 60x90/16 (145x215 мм)
190
Нет в наличии
с 4 марта 2021
В других магазинах:
Год выпуска: 2016
История цены:
Средний отзыв:
3.3
* * * * *
Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Мне сложно написать качественную рецензию на эту книгу, потому что ее жанр - мистический реализм - позволяет автору добавлять различные детали, которые в буквальном смысле интерпретировать невозможно, если начать копаться в метафизике, то получится трактат о смысле синих штор как символа чего-то-там, а автор прочтет такую рецензию и только посмеется над искателями глубокого смысла. Поэтому напишу, как умею.

С творчеством Александра Пелевина я познакомилась достаточно давно - сначала шуточки в твиттере, потом стихи, потом чтения в Москве, а потом мне удалось купить на ярмарке два его романа, и вот этот я дочитывала как раз в новогоднюю ночь.

Сюжет достаточно прост: некий Петр в возрасте, принятом называться "расцвет сил" находится к крайнем их упадке, по рекомендации своего друга Германа устраивается в Музей Пыли, посвященный поэту Юлиану Фейху. Во время работы с Петром начинают случаться странные вещи, он зовет Германа, чтобы разобраться, и в итоге выходит так, что Петербург нашего времени оказывается переплетен с Ленинградом 20-30х годов, и нашим героям предстоит понять, почему так вышло и почему именно они оказались в этом "временном разломе", если так можно сказать. Но книга запоминается в первую очередь не сюжетными поворотами, а манерой повествования. Когда я пыталась объяснить способы письма, которые использует автор, поймала себя на том, что примерно теми же словами пересказывала книги (Александр, не читайте дальше) Виктора Пелевина. Если уж и сравнивать двух Пелевиных, то я бы охарактеризовала их творчество вот так: Виктор пишет мистику в духе бэд-трипа, происходит что-то ужасно неприятное, весь мир рушится и у тебя нет возможности отвернуться, а Александр мягко приглашает в транс, и в нем все такое родное, уютное и зимнее, может, немного пугающее, но не настолько, чтобы кровь стыла в жилах. Приятный саспенс.

Отдельно хочу похвалить взаимодействие героев, такие они классные друганы, люблю. Еще мне понравились шутеечки, которые время от времени попадаются на страницах, вот моя любимая

Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Ремарка: автор никак не связан с Тем Самым Пелевиным. Даже странно, что псевдоним не взял, чтобы избежать сравнений.

Сюжет: Санкт-Петербург. Один герой, Пётр, устраивается работать в музей пыли охранником. Музей пыли этот - дом непростой, если выйти из его дверей ночью, можно оказаться в параллельной реальности. Ещё один герой снимается в военном фильме и внезапно по-настоящему застреливает статиста на съёмках. Параллельно с этими невероятными событиями, читатель знакомится со сказками про Ильича. Того самого, который на обложке. Сказки очень странные и явно написаны под грибами для тех, кто эти самые грибы употребляет, в свободное время обнимаясь с флагом СССР и нося исключительно красную одежду.

Роман интересный, местами очень даже страшный, держит в напряжении. Атмосфера мистического и вневременного Петербурга передана блестяще. Автор местный. Единственное, что меня утомляло и заставляло проскакивать страницы - это сказки про Ильича. Я понимаю, что это очень важная часть повествования, но я в принципе Ильича не особо люблю и уважаю, поэтому мне не было интересно. Если вы так же прохладно относитесь к Ильичу, особенно к его гигантской голове, которая летает по белу свету, вам либо не надо читать этот роман, либо надо его читать так же, как и я это делала - пропуская отрывки. Зато приключения главного героя описаны очень неплохо, а концовка вообще откровенно хороша.

Бумажным изданием сего произведения не располагаю, но могу сказать одно - книгу с такой идейно-кричащей обложкой я бы не стала покупать. Содержимого она не отображает, навевает лишь мысли об идейности, которой в произведении я не увидела; роман вообще не про то. Тут надо что-то очень мистическое-питерское, туманно-пыльное.

И тут, кстати, я столкнулась ещё с таким вопросом: как отделить творение от творца? Если бы автор был супергероем, он был бы человеком-фекалией, и, зная это, мне немного даже тяжело писать такую почти восторженную рецензию, но тем не менее, я это делаю. Ну потому что роман этот справедливо неплох. Однако, именно из-за фактора близкого знакомства с автором, я не стану его перечитывать, покупать в физическом виде, или читать другие книги автора, never ever.

Здесь живу только я
2 5
* * * * *

Ах, если бы Лёва был в январе не занят! Он бы впитал в себя все строчки, полустрочия, запятые и многозначительные паузы из «Здесь живу только я» и всяко понял бы больше, чем я, не вскормленная сызмальства болотистой сиськой Петрограда. А мне куда со своим калашным рылом? Наговорю банальностей. Ах, если бы только Лёва…

Если бы Лёва не был занят, то он мог бы удивиться тому факту, что эту книгу написал коренной петербуржец (впрочем, это утверждение самого автора, а кто знает, какая вообще бездна порождает поэтов, одна моя знакомая всем свистела в уши, что на самом деле она родилась не 5 мая, а 20 апреля, потому что не хотела быть Тельцом). Потому что представления автора об этом полумифическом городе каким-то удивительным образом очень пошлы, как у тринадцатилетней девочки, которая писяет кипяточком и закатывает глаза от одного только упоминания названия города, потому что там же богема, призраки и культура, а вот тут ещё культура и маргиналы, конечно, но это хорошо, если только они на другой стороне улицы. Образ города от Александра не столько нездоров, сколько лубочен. Где-то на границе Ленинградской области каждого приезжего лично встречает Михаил Боярский с бутылкой портвешка и хабариком в зубах, задорно хрипит: «Тысяча чертей», а потом ведёт приезжего навстречу странным полуснящимся приключениям. Тринадцатилетней девочке из какого-нибудь Мухозажопинска я такое, так и быть, прощаю, как прощаю иностранцам махровое представление о том, что я каждый день, добираясь на работу в хоровод, вынуждена надевать ушанку, натягивать каравай, запрягать медведя в балалайку и скакать по снежным просторам даже летом, размахивая бутылкой водки и автоматом (и то и другое в руках — почато). Пелевину не прощаю и не верю. Кто видел суровых северных пальмирцев, тот знает, что они гордятся своим городом и любят его, но не напоказ, лишь немного смотрят на остальных свысока, дескать вот что у нас тут есть, да дожди, да туманы, да тоска и хандра, но что поделать, из страдания и превозмогания рождается изысканность. Петербуржцы не теребонькают на свою этнохорономическую принадлежность, как понаехавшие, которые часто вдруг становятся географическим аналогом веганов из анекдотов. Привет, я Вася, кстати, я живу в Петербурге, нет, дождь и тлен мне нравятся, что ты какой нервный, это всё от солнца. Но Лёва молчит.

Если бы Лёва не был занят, то он мог изрядно удивиться тому, что автор не постарался хоть мало-мальски вдохнуть жизнь в сюжет и схалтурил, слепив в один комок все штампы, которые из какого-то коллективного бессознательного подвала безвкусицы появляются у каждого второго начинающего автора фантастических рассказов. Сны, алкоголь, котики, символы вроде пыли и метро, над разгадкой которой вообще не надо биться, потому что это всё самое простое из вздыхательных и томных бездарных стихотворных образов, которыми можно пленить сердце всё той же тринадцатилетней девочки, которая каким-то непостижимым образом становится главной героиней этого отзыва. Раньше была любовь и кровь, читатель ждёт уж рифмы роза, теперь зеркала, фантомы, параллельные реальности, бытовая магия и притча уровня Коэльо, главное, чтобы в ней были котики и лицо посерьёзнее. Если же изъять из текста форму, вырвать плохо пропечённую притчу, которая блестящей ленточкой прикрывает неровно подогнанные срезы, то в сюжете останется банальнейшая история, которая не заслуживает целого романа или повести. Так, второсортный рассказ, который искусственно раздули до большего объёма (тут представляется жаба, которую надувают соломинкой через задницу, о нет, образ, уходи, спасайся). Притча о красноармейце Петре и Ильиче так много обсуждается, как будто это что-то самостоятельное, хотя из каждой щели сквозят уже знакомые нам авторы от Хармса до Масодова. Вторичной же декоративной истории не хватает не только собственной кровушки в жилах, но и внятного объяснения: а зачем она. Ну есть, ну, кому-то кажется, что красиво (гадская девочка, да что же ты делаешь, проваливай уже обратно!), но если убрать — то текст ничего не потеряет, только лишняя мишура: ни дополнение, ни объяснение, ни внятная параллель, а просто потому что могу и буду и слегка подходит тематически. Я поэт, я так вижу. Лучшее объяснение, и оно удовлетворило бы меня, читай я поэтическое произведение, но в прозе не отбрехаешься, в прозе нужно ещё хоть что-то помимо кружев и полуобморочных образов парочки героев. Жалко, что уста Лёвы сковала изморозь.

Если бы Лёва не был занят, то он мог бы сказать, что форма тоже не выдерживает никакой критики. В романе есть красивые моменты — и было бы удивительно, если бы у поэта их не было, но куда чаще они не пришей козе баян. Большую же часть времени это натужное и кряхтящее выдавливание из себя сравнений, образов и метафор на несколько строчек, чтобы только показать, а я ещё вот так могу и вот так, ну мам, смотри, что ты отвернулась, плачешь и выдираешь из паспорта страничку «Дети»? Такое ощущение, что Пелевин бесконечно любуется своим словотворчеством и не может наглядеться, и так его крутит, и эдак, а особенно красивые и хлесткие фразы (по субъективному мнению, конечно же) ещё и отделяет абзацами, чтобы уж точно никто не прошёл мимо, заметили, впечаталось. Поэтому к концу романа становится гораздо проще дышать, потому что автору надоело, или он устал, или он не выдержал заданного темпа, но как только появился экшен и почёсывания жопы со всеми прилагающимися размышлениями перестали занимать по четыре страницы, а изрядно сократились, так и роман стало читать проще и приятнее, а местами даже интереснее. О Лёва, почему ты не сказал ни слова?


Если бы Лёва не был занят, то он, вероятно, осудил бы ужасающее чувство юмора автора. Без него было бы гораздо лучше, как только в романе появляются неуклюжие попытки пошутить, то становится неловко. Так бывает стыдно за другого человека, например, за какого-нибудь алкаша, который на поминках говорит тост «за счастливых молодых», и ты вроде никак к этой ситуации не причастен, но всё равно мучаешься от неловкости за другого. Безруков и Михалков ещё ладно, тут можно отбрехаться, что каламбур — это низшая ступень искусства жонглирования словами и юмора, поэтому поэт её просто презрел и просрал не стал заморачиваться, но ирония про говноперфоманс просто ужасна. Это же избиение лежачего, шутки за триста, как заявить огромный стендап и шутить про то, что Почта России медленная, а чиновники крадут. Даже гиперболизированность этой шутки её не спасает. Лёва, я немного понимаю, почему ты недоступен в этом месяце.

Если бы Лёва не был занят, то он бы мог предположить, что лучше всего автору удалось название. «Здесь живу только я» — и действительно, в тексте романа только один человек, причём это не персонаж или образ, а автор-автор-автор, только один цвет, только собственный запах. Автор распадается сразу на несколько образов: тот, кто он есть, тот, кем он хотел бы быть, тот, кем он мог бы стать, но всё это просто весёлая самодрочка своего эго, а не кропотливая работа над персонажами. Тонкие длинные пальцы, тёплый клетчатый плед, котики — да кто ж не любит котиков, зассанные подъезды, падающие небеса и герои, которые дублируют друг друга, распадаются многоглавой химерой и собираются снова в одного и того же лирического героя. Танцуй и ликуй, тринадцатилетняя девочка, ты победила, он весь твой. При этом автор не махровый идиот, хоть на этом спасибо, поэтому иногда очухивается в чаде самоупоения и пытается стыдливо прикрыться тазиком самоиронии. Типа я чувствую мир тоньше, чем другие, ну зае...аться я сам себя припечатал, теперь-то я в домике, если будете бочку катить на мою тонкую натуру, так я уже сам себя в этом плане пропесочил, хахаха, вот я ловкач. Подобное кокетство, впрочем, имеет обратный эффект и начинает казаться, что автор панически боится собственной заурядности, поэтому и громоздит одно на другое, не имея первоначально действительно внутренней потребности писать роман и не очень-то представляя, вокруг какого хребта или стержня его строить. Будь что будет. Печалился бы Лёва по этому поводу или нет?

Если бы Лёва не был занят, то он сказал бы, что сложно понять, для кого написан этот роман (тринадцатилетние гусары, молчать!), потому что это какой-то бесконечный акт аутотерапии самого автора. С другой стороны, люди любят рыться в бельишке других, читать личные вещи, даже если очень скучные. В романе поднимается тема самоидентификации, то есть это всё-таки не супчик из топора, но она жидковата для целого романа и, вот честно, совершенно не хочется отчищать месседж от этих пустых словесных и образных трюков. Я бы сделала финт ушами и спряталась в глубины подсознания, как все петербуржцы романа, ушла в метро, преисподнюю с болотными испарениями и хтоническими чудовищами. Уж лучше там, чем барахтаться беспомощно на поверхности, не зная, куда тебя несёт. Хорошо, что Лёва читал этот роман, а не я.

Ах, Лёва! Прости меня! Я собиралась написать отзыв вместо тебя, но и тут меня опередили. Собственный кот Александра Пелевина уже сделал всё за нас с тобой в его Инстаграме, а нам остаётся только согласно кивнуть. Вместо тысячи слов…

Здесь живу только я
2 5
* * * * *

Общее впечатление. Я долго думал, как и что написать про эту книжку. Полез в Инет, чтобы поинтересоваться, кого ещё она завела в ступор? И вот, что нашёл.

Это журнал «Сноб».
"Читателям предстоит поперескаивать с хтонического ужаса на лингвистические радости, из одного времени в другое, а оттуда – в мистическое вневременье, и страшность пелевинского сна непременно нас взбудоражит, если мы с вами не кретины.

Впрочем, тут даже идиот найдет свой личный страх, а уж не идиот – найдет их множество, тонко и тщательно описанных, и, найдя, получит своеобразное, очистительное и невеселое удовольствие.

Ну, без сравнений-то не обойтись, так что скажу: может, когда-нибудь потом второй Пелевин и проиграет первому по сумме очков, но сегодня он написал отменную книжку, которая Пелевина-первого ни за какой пояс не затыкает, а просто небрежно оставляет его в стороне – незаткнутым ни за какой пояс".

В книжке масса снов. Со времён снов Веры Павловны («Что делать?») я стараюсь сны в книгах пропускать, не читая. Но здесь очень трудно разобраться, где сон, где явь. Поэтому, насилуя себя, пришлось всё прочитать от корки до корки. Сказать, что книжка не стоит внимания, не могу. Написано довольно талантливо. Возможно, что это исключение в графоманском мире.

Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Сегодня LiveLib пришёл в гости к молодому писателю Александру Пелевину, который нам расскажет о себе и о своём дебютном романе "Здесь живу только я". Здравствуйте, Александр, расскажите немного о себе.

— Добрый вечер, Марина. Рад принять вас у себя в гостях. Очень приятно, что ваш портал уделяет такое внимание живому общению с писателями. Хотя, прежде всего, я не столько писатель, сколько поэт и в основном пишу стихи. Жить Петербурге и не писать стихов практически невозможно — город к этому очень располагает. Роман "Здесь живу только я" стал первым опытом по написанию крупного прозаического произведения, впрочем, он не настолько крупный, как вы, наверное, заметили. Я бы даже назвал его большой повестью, нежели романом.

Да, он действительно не такой уж большой и читается на одном дыхании, что только усиливает это ощущение небольшого объёма. Но, Александр, Расскажите немного о самом романе. Откуда взялось такое название и концепция для вашего романа?

— Название по ходу сюжета проясняется и не буду в интервью сразу раскрывать все карты, а то читателям будет неинтересно следить за развитием сюжета. Скажу лишь о некоторых особенностях. Пространство, в котором живёт Пётр, это личное пространство, в которое он не хочет никого пускать. Он пытается разграничить свой внутренний мир и мир внешний. Одна из основных концепций романа в том, что наше восприятия окружающего мира крайне субъективно. Пётр на самом деле видит не галлюцинации, он видит варианты мира, а потом сам оказывается частью одного из миров, если говорить образно. Петра ведёт немного маргинальное существование и это тоже ещё один способ бунтовать против действительности. Петру противна современность и современники.

Ваш роман написан в очень интересной манере. Я бы сама назвала это магическим реализмом, но это словосочетание слишком на слуху последнее время и создаёт немного неверные ожидания и ассоциации. Что бы вы сами сказали о своём стиле и манере повествования?

— Мне как-то встречалось название галлюциногенный реализм и, мне кажется, что это более верно охарактеризовало бы роман, но опять же создало бы лишние ассоциации. Герой действительно борется с галлюцинациями и до самого конца я старался выдержать интригу, чтобы постоянно у читателя возникали сомнения о том, что герой просто сумасшедший, либо же мы действительно имеем дело с магическим реализмом, с волшебством, с другими реальностями.

Когда я его читала, то почувствовала, что в этом романе есть молодость и современность. Тут есть модные тенденции из интернета, популярные мемы, что-то такое, что ваш однофамилец как-то назвал "мемокодами" для своих. Скажите, вы это специально выбрали такой формат повествования или так получилось, что вы молоды, это ваша культура и вы о ней писали?

— Знаете, я не думаю, что у меня это вышло не специально, то есть я хочу сказать, что я не насаждал этого в книгу, чтобы показаться кому-то своим. Просто я описывал тот мир в котором живу, теми словами, которые я использую, поэтому там так много современного: мобильные телефоны, компьютеры, интернет. Котики, кстати. Это окружает меня, это мой мир, я в нём живу, его знаю и вижу, поэтому и писал я о нём.

Действительно, у вас получилось это очень гармонично, не было чувства нарочитости стиля. В таком случае я хотела бы ещё спросить у вас про весь этот сюрреализм, который не всегда просто понять и как-то объяснить, расшифровать его. Это тоже какая-то глубоко личная часть вашего мира?

— Знаете, в древние времена люди считали, что есть горний мир, а мы всего лишь отражение того, что там происходит. Причём, отражение не всегда точное. Легенды и мифы древней Греции, например, отражали в символической форме какие-то произошедшие политические или культурные события и они воплощались в такой вот художественной форме мифа. Примерно это же я пытался сделать в своём романе с галлюцинациями и снами главных героев, которые стали прообразами того, что происходили с ними в их реальном мире. Там не всегда можно уловить точное соответствие и расшифровать, нужно понимать, что те образы очень поэтичные, интуитивные, ассоциативные и их возможно воспроизвести в полной мере только если быть со мной максимально похожим в плане жизненного и культурного опыта. Это как стихи, да. Личные переживания, очень личные ассоциации.

Действительно, я читала ваш роман и местами мне казалось, что это очень личное произведение. Книга показалась достаточно сложной и многоуровневневой, что вы и сами сейчас только что подтвердили своими ответами. Не каждый автор может так сплетать реальность и вымысел, стирая между ними границу, заставляя читателя сомневаться в том, какая из действительностей романа реальна.

— Я пытался сделать основной упор именно на отсутствие границы между реальностью и бредом. Выходя из музея герои попадают в мир фантазии, но, понимаешь, Марина, ведь это на самом деле как раз тот случай, когда герой не может решить, какой из двух вариантов верный, а в итоге оказывается, что оба и не неверны, и не верны, и вообще выбора никакого нет. Галлюцинаций и реальности нет, нет бреда и снов, они вместе сосуществуют, образуют свою особую гармоничную реальность.

Это всё очень сложно и в то же время интересно. Хотелось бы об этом поговорить немного подробнее... Такой вот момент, в литературе часто выделяют такое понятие как "приём". Я всё же не до конца поняла, что вот ваш сюрреализм в романе это приём, чтобы продемонстрировать что-либо или это просто искусство ради искусства?

— Такой сюрреализм должен настраивать читателя на определённый лад. Он задаёт настроение. Такие неожиданные моменты в тексте, когда условно реальные события смешиваются с чем-то, что тяжело определить, — сон ли, бред ли, альтернативная реальность ли, — то у читателя неизбежно возникают сомнения, в которых он и прибывает до конца романа, до самой развязки. Ну, я вот например так до конца и не могла понять, что скрывается за всем этим. Именно к этой цели я и стремился, да, создавая эти сюрреалистические линии повествования. Странная щекотка какая-то. Ой, что это, словно многоножка по мне пробежала, откуда по мне ползёт многоножка? Не беспокойтесь, Марина, всё хорошо, вам что-то показалось просто. Александр, какое-то странное щекотание прошло по спине у меня — может кот усами? Да нет, я же в одежде сижу тут, подумала она и вновь ощутила, словно сотни мелких ножек быстро перебирают её позвонки, пересчитывают рёбра, вызывая непреодолимый первобытный страх и желание бежать. С чего бы это? Кажется по мне что-то всё же проползло, что это, у вас кроме кота ещё какая-то живность? Александр? Александр! Она вскочила и побежала к выходу, явно ощущая топот тысячи маленьких ног по своему телу. Улыбка Александра расплылась по обоям комнаты. Бррр, вжжж, вжжж, бррр, зазвучало из-под ног. Земля трясётся, это что — землятресение? Подумала Марина. Выход почему-то оказался с другой стороны, она точно помнила, что входила в комнату и дверной проём был рядом с диваном, на котором сидел Александр, но теперь этот выход почему-то располагался за её креслом и я ничего не понимаю. Этого не может быть, Боже, что за глупости! Бжжж, вжжж, вжжж, бжжж, раздовалось из-под ног. Она выскочила в неизвестное ей пространство комнат и коридоров, которое она преодолевала с невиданной для себя скоростью. Это всё не то, не то, я не отсюда зашла и не сюда приходила. Помещения сменялись, словно кадры слайдшоу на быстрой перемотке. Комната сменялась комнатой, на каждой двери были таблички и надписи, всё было в надписях и табличках, которые крутились первобытным вихрем настоящего хаоса, перемешанным с облаками пыли, они окутывали её, давили со всех сторон, заставляли кричать, но никакого крика из горла не раздавалось, единственный звук нарушал тишину — вжжж, бжжж, и была только мысль о нём, мне всё это не нужно, мне нужен выход, а не ваши таблички, была только одна мысль о спасительном крике помощи в этом странном пространстве, Боже, помогите мне кто-нибудь я заблудилась, в этом бреду реальности, стен и предметов. Коты, Ленины, красноармейцы, звёзды — всё кружилось вокруг неё, одновременно двигалось и стояло на месте, я сейчас просто сойду с ума, толпы в будёновках шли стройным шагом под революционные гимны мимо бегущей женщины в ночнушке с растрепавшейся причёской и диктофоном в руке, она видела под собой тысячи разных городов, земель, континентов, даже две галактики пронеслись рядом, ей улыбались коты, а с неба падали крупные капли дождя в кепках и с острой бородкой, они падали и не шлёпались, разлетаясь тысячью мелких брызг, как обычно это делают по-настоящему большие капли, а словно что-то говорили, слегка не выговаривая букву "р", или жужжали, как рой пчёл — вжжжж, вжжжж, бжжжж, — и опять переливались в букву "р", которая звучала всё протяжнее, с небольшими перерывами и переливами, словно что-то быстро тряслось и билось о поверхность стола, словно вибрация телефона, лежащего на твёрдой поверхности и...

Марина с бешенным сердцебиением и вскриком резко вскочила в своей постели и оглянулась по сторонам. Вокруг была знакомая мебель, родные стены. Рядом жужжал вибрирующий телефон. "Будильник", — поняла она. "Я дома", — расцвело в голове внезапное прозрение, — "это был всего лишь плохой сон", решила она, позволив себе обратно откинуться на подушку и немного отдышаться. "Господи, что за бред, какой Александр, он же Виктор Олегович, о чём я", — думала она про себя. Полежав так ещё несколько минут, пытаясь бороться с мыслями о своём сне, она внезапно унеслась в раздумьях к другим вещам, более насущным, бытовым делам, о работе и чисто на автомате сделала привычный и будничный жест — потянулась к своему ноутбуку, который неизменно лежал на тумбочке рядом с кроватью.

Она открыла его, запустила браузера и перешла на LiveLib. Начала листать главную и внезапный крик "Не может быть!" разорвал тишину.
На главной странице было ночное интервью с Пелевиным.

Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Приступая к чтению, относилась скептически – книга из ДП, всё-таки, да и какашек во флудилке летало изрядно. Впрочем, тут ничего нового. Плохо только, что наблюдая за полетом какашек, прочитала лишнего. Но любопытство – не порок.

Однако, как это обычно случается с книгами, от которых не ждёшь ничего хорошего, мне понравилось. Сложно объяснить, чем именно, но это нормально, ругать всегда проще, чем хвалить. Не обошлось без шероховатостей, и сюжет несколько сумбурен, но в целом интересно и без спотыканий об текст. Для первого романа неплохо, читали мы и не первые, в которых дела обстояли куда хуже, было дело. Книга любопытная, читается легко, и в моём прочитанном не лишняя, временами забавная, а местами вообще егорлетовщина какая-то. Музей пыли, Ленин и котики, белые многоножки — эти образы не скоро от меня отлипнут. Дворы-колодцы на границе снов и реальности, Ленинградопетербург, шершавый как кошачий язык текст, чем-то очень похожие друг на друга и на автора герои, и всё глубже куда-то во всё это затягивает с каждой страницей.

Хотя были у меня и ожидания, иначе я была бы не я. Мне не хватило трэша, угара и кровищи во все стороны, почему-то, глядя на обложку, я ждала чего-то такого. Боялась, что будет хуже, что увязну по колено в болоте из слов и вороньих крыльев, а увязла в котиках. Котики – всему голова! :3

А по ночам Надежда Константиновна Крупская слышала, как Ленин с котиком о революции разговаривает, мемуары свои читает, а тот ему тихо-тихо, еле слышно что-то отвечает.

Пётр Смородин живёт в Санкт-Петербурге и ему только что исполнилось 25. У него есть друг Герман, странные сны, кот Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, панические атаки и безответная любовь, а больше ничего по сути и нет. Так себе набор, если честно. Чуть позже у него появится работа в музее пыли, а вместе с ней и выползающие в явь сны, но радостнее от этого вряд ли станет.

Для чего. Вот это. Все.

С самого начала тревожная атмосфера обещает что-то жуткое, когда вздрагиваешь от ночных шорохов и телефонных звонков. Мрачно, тяжело, и непонятно, чего ждать — то ли из-за угла кто-то выскочит и начнёт всех резать, то ли Грегор Замза проснётся, а может призрак поэта собственной персоной объявится. Наверное, из этого бы получился занятный фильм. Такой неспешный, тёмный, на выцветшей киноплёнке. По крайней мере, так всё выглядело в моей голове.

Кажется, в главном герое узнаётся автор, возможно потому что я видела его фотографии. А Пётр и Герман чем-то похожи, как будто один человек. Озлобленные или испуганные, всё время защищаются, но в целом неплохие люди Каждому человеку нужен друг. Хоть какой. Главные герои очень похожи друг на друга, но не могу упрекнуть возможно, в этом вся суть.

Книга с привкусом затяжной осенней хандры — в небе вода, под ногами вода, холодно, в кроссовках хлюпает, а ночью снится всякое. И всё же я люблю осень. И автору она неплохо удалась. Это приятно в такие морозы. Следом снег, но снег не так убедителен, когда он и так кругом, выходи — не пойду.

Что-то много мне книг стало попадаться между сном и явью, миром мёртвых и живых, между настоящим и прошлым. И сама я с осени где-то между сном и явью болтаюсь.
Все уже пошутили по поводу «Пелевин, да не тот»? Я тогда пожалуй не буду.

И коты! Коты это хорошо. :3

Думайте сами, решайте сами,
Спит или не спит
Существует или не существует
Понимает или не понимает
Убил или не убил
Показалось или не показалось
Всякое может быть.

Замолчи. Не мешай нам хоронить нашу пустоту.
Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Город, живущий вне времени. И отчасти вне пространства и вообще каких-либо законов физики или здравого смысла. Этот город создавался аккуратным мелким почерком на листах бумаги, которые неоднократно комкались и отправлялись в корзину, как совершенно негодные, но на следующий день снова доставались и тщательно разглаживались, хотя избавиться от мятых следов на бумаге было уже невозможно.

Иногда мешал ветер (наверное, кот задевал неплотно закрытое окно, пока жевал свои тюльпаны), и тогда и без того потрепанные листы с записями взмывали в воздух, перепутывались между собой, и казалось, что даже строчки умудряются перепрыгивать со страницы на страницу, хотя такого просто не может быть.

Порой обладателя мелкого почерка отвлекали от работы и звали пить портвейн друзья-художники. Он каждый раз долго отнекивался и каждый раз сдавался под напором, так как знал, что если они не уйдут пить портвейн (который он, кстати, совершенно не любил), то начнут рассказывать о своих грандиозных проектах, понятных только художникам (то ли о зайцах из говна, то ли об инсталляциях с тем самым говном, он не сильно вслушивался в их рассказы). Нет-нет, они были хорошими друзьями, только вот сильно шумными и слишком уж креативными. Человеку с аккуратным почерком казалось, что их проекты какие-то слишком надуманные, слишком искусственные, какие-то совсем ненастоящие! «Вот то ли дело мой город…» - думал он и ласково проводил пальцами по уже написанным строчкам.

Он никому не признавался, что любит трамваи. Ему казалось, что это какая-то детская нелепая любовь, стыдная. Лишь иногда, когда становилось совсем невмоготу, он доставал из кладовки свои старые лыжи, отыскивал в комоде колготки (он не знал, откуда в его доме взялись эти колготки), вставал на лыжи и залезал в ванну, колготки натягивал на голову, их концы привязывал к веревкам для белья… О, сколько радости доставляло ему ощущение, что вот сейчас он – трамвай! Самый настоящий! «Махнуть бы сейчас прямо на Невский, и пусть я буду там белой вороной, я буду катать всех бесплатно, я расчищу себе путь даже через самую жуткую пробку, я покажу всему городу, как я люблю трамваи!» - мечтал он, однако через какое-то время эйфория проходила, колготки и лыжи отправлялись на свое законное место, а то ли человек, то ли еще немножко трамвай возвращался в свой кабинет, где опять находил разбросанные в беспорядке листы бумаги, исписанные его собственным почерком.

Он вкладывал в создаваемый на бумаге город всего себя, он любил этот город, но постоянно казалось, что городу не хватает красок. Поэтому он все добавлял и добавлял ярких пятен и клякс, чтобы показать, что город не так сер и уныл, как могло бы показаться. Он брал все новые и новые краски, и вот уже руки, стены, полы и кот оказались забрызганы метафорами и сравнениями, аллюзиями и пародиями, а ему все казалось мало, и он продолжал сыпать без меры, пока у него не закончились все краски. Можно было бы купить еще, но в магазин ему идти было откровенно лень.

Ах да, в создаваемом им городе, конечно, жили люди. И даже Ленин. Точнее, то ли жил, то ли в Мавзолее лежал, то ли котиков терял, а иногда голову от тела отделял и по Союзу летать отправлялся. С Лениным вообще оказалось сложно. Думалось, что будет удачной идеей добавить героя в город. Однако Ленин оказался непослушным, полюбил многочисленных котиков и вдруг начал жить своей собственной жизнью. Однажды обладатель уже не очень аккуратного почерка (когда герой отказывается делать то, что ты хочешь, попробуй-ка, напиши аккуратно!) проснулся посреди ночи от жуткого грохота за окном. Выглянул – а там огромный Ленин шагает, прямо такой, как на его исписанных листах бумаги. Кинулся он вымарывать этот кусок, да не вышло ничего – руки дрожали, нужный лист никак не находился, да и не был он уверен, что это поможет. Потянулся к мобильному телефону, чтобы позвонить своему другу, который жил в новостройке напротив, чтобы спросить, видит ли он огромного Ленина… И снова проснулся. Оттого, что на груди сидел кот. Спросонья показалось, что у кота вместо привычной морды лицо Ильича. Вздохнул с облегчением, когда понял, что показалось.

А остальные герои совершенно не хотели писАться, все прятались и прятались за город, как-то совсем хаотично перемещались без ведома их создателя: оставит он их в какой-нибудь квартирке, а они глядь – и на «Союзной», и надо как-то их выручать, вызволять, а они все продолжают прятаться, будто говорят: «Э, нет, дорогой товарищ рукописец, мы тут как-нибудь сами разберемся, ты нам город хороший сделай, а мы тут без твоей помощи как-нибудь».

…Время шло по накатанной (как трамвай по рельсам). Пыль покрывала кабинет, и вот уже обладатель того самого аккуратного мелкого почерка готов назвать себя Писателем и впустить на страницы своей книги Читателей. Никто не знает, почему случилось так, что рукописный текст отразил в себе все изгибы помятых страничек, но читателям пришлось пройти по всем неровностям, чтобы увидеть историю о Ленинграде. Городе, в котором нет времени. Который существует в пространстве, но настолько искривленном, что читателю буквально продирается сквозь все изломы, чтобы добраться до сути. А есть ли там суть? И какова она? Этого автор не поведал. Он просто любил трамваи, котиков и писАть на листах бумаги аккуратным мелким почерком.

Здесь живу только я
2 5
* * * * *

"Виктор, Александр - да какая в принципе разница" - может подумать не слишком внимательный поклонник творчества Пелевина. Я не поняла первого и второй тоже не пришелся по душе, так что обломается этот читатель или не очень, судить не могу. Но то, что автора наверняка достали вопросами о его популярной фамилии, я уверена на 99%. На вопросы отвечать не сложно, зато есть надежда, что если не перепутают, то как минимум, примут за родственника и прочтут книгу.

Книг жанра сюрреализма прочитано мною немного. одна из них - Борис Виан - Пена дней . Но если у Виана в его произведении всё было забавно и местами даже логично, то найти логику у Пелевина крайне затруднительно. Это как на большой пьянке смешать все имеющиеся виды алкоголя, а потом страдать от головной боли. Так и Александр, создал бредовый коктейль из двух видов Петербурга, странного главного героя, его друга и кота, который ест желтые тюльпаны (привет Королёвой), музея пыли, а в придачу Ленина с котиками и гражданской войной. Название российской телевизионной игры "Что? Где? Когда?" сразу же всплывает в памяти, потому что действительно без поллитра и не разберешь. Так-то стиль изложения у автора достаточно легкий и читается быстро, но вот сюжет хромает на обе ноги.

О чем мне хотелось бы вас предупредить, если вы еще не читали эту книгу:

1. Александр Пелевин - это вовсе не Виктор Пелевин и даже не родственник. Так что не факт, что однофамилец вам тоже понравится.

2. В своём романе автор высмеивает искусство. Музей пыли - бывшая квартира поэта Фейха, в которой работает главный герой Петр Смородин, никогда не убирается. Более того, днем все вещи находятся под стеклом, чтобы не дай Бог, никто случайно не сдул её, а ночью, стеклянные крышки снимаются и убираются, чтобы пыль осела ещё и ещё. И также не менее показательно отношение автора к современному искусству через образ Никонова:

Мой новый перфоманс, - начал рассказывать Никонов, - будет заключаться в следующем: я насру...
- Дальше можете не рассказывать. – перебил его Герман.
- Нет-нет, - подал голос Петр, - в современном искусстве важно, где насрать, куда насрать и что при этом говорить. Продолжайте. - Так вот, - смущенно продолжил Веня, - Я насру в галерее перед фотографией Бренера, выкрикивая при этом «Бренер, Бренер!» и читая свои стихи.
- Простите, я снова вас перебью, - заметил Герман. - Но по-моему, срать и читать вслух собственные произведения – в вашем случае понятия неотличимые. Впрочем, продолжайте, мне уже даже интересно.
- Да выслушайте уже меня! – Веня сорвался на крик. – Затем в дело вступают мои соратники – художники. Один из них положит на кучку моих испражнений свою картину, а затем тоже насрет на неё, выкрикивая при этом «Никонов! Никонов!» и читая свои стихи. Затем на эту кучку возложит свою картину следующий, и так далее. По мере роста этой конструкции следующие участники будут использовать табурет, а затем и стремянку. Называться перфоманс будет «На плечах гигантов».

Честно говоря, именно после этой сцены, я начала понимать какой "чудесной" будет книга.

Герои, так вообще удивительные. Один лентяй охранником в бывшую квартиру Фейха устроился работать, выход из которой ведет в другой Петербург. Второй актером, который на съемках убил человека. Ленин - у того вообще голова отрывается от тела и летает не только по всей России, но и за пределами космоса. Один котик Мюнхгаузен меня порадовал. Кушает желтые тюльпаны и хозяйничает, как они это умеют. А Фейх - так вообще загадка века. Фразу "А был ли мальчик", применительно к данному произведению смело можно переделать в "А был ли Фейх".

3. Петербург, описанный в романе, странный, разный, но всё же прекрасный. И можно наблюдать целых два его вида: времен Ленина и современный. Какой кому нравится больше, выбирайте сами.

4. В этой книги с особым изощрением хоронят тело Ленина. А он, как Иисус Христос, каждое утро оживает и вновь появляется в Мавзолее. А в третий раз, когда его сожгли и развеяли по ветру, так вообще становится Лениным- Годзиллой.

5. Перечитайте еще раз пункт 4. Если вас это смущает - не стоит тратить время.

6. Книга на мой взгляд вообще вышла слабенькая. Это гремучая смесь: сны, реальность, гражданская война, Ленин и котики. А Петербург - это вам не Лондон с его Биг-Беном и дружелюбной королевой. Тут всё сурово и прямолинейно. Музей и тот какой-то странный, да и посетителей в нем почти нет, что не удивительно.
Внимание! Лучше сохранить своё время и не читать эту книгу.

Здесь живу только я
4 5
* * * * *

Думаешь о книге вот так:

Если мне попадается книга автора, о котором я ничего не знаю, я стараюсь заполнить пробелы. В этот раз я узнала о том, что Александру Пелевину нравятся резиновые уточки, классическая одежда и историческая реконструкция. Всё это вы найдёте в его "Здесь живу только я". Даже резиновую уточку. Правда-правда.

И как-то уж так вышло, что параллельно с чтением, я обнаружила сей богоугодный (лениноугодный?) предмет и у себя дома.

И началось. Говорящие коты, сказочные элементы, трэш, угар и содомия. Первую половину книги я пребывала в восторге, но потом мне стало нравиться куда меньше. Сразу в главного героя уложились все персонажи, а потом туда затянуло и сам город. Возможно, элементом этой матрешки стал бы и читатель, но книга внезапно закончилась.

Хотя в книге есть и Здесь (город как ещё одно действующее лицо), мне показалось, что Я там намного больше. Возможно, что и моего собственного. 8)

Я люблю повторять, что красота - в глазах смотрящего. Здесь воспринимаю только я. А для меня "Здесь живу только я" - книга о попытке заполнить пустоту.

Современный человек может отойти от социального, настолько уединиться, что уже не имеет особого значения, как твоё мировосприятие встраивается в некие условные нормы. И встраивается ли. Мы заброшены в пустоту, нас накрывает время. Оно всё уносит: стихи, пыль, белогвардейцев и красноармейцев, незрячих женщин и ревнующих мужчин, желтые тюльпаны и станции метро.

Многое становится одним. Размывается вымысел и реальность, сон и бодрствование. Пространство дробится, а временные пласты наслаиваются один на другой.

Лучшее, что можно сделать с этой книгой - расслабиться и посмотреть на то, как автор будет водить вас в причудливых декорациях своего текста. Водить, но, возможно, и убегать от вас. Учитывая то, что книга написана приятным языком и местами забавна, прогулка по этому саду расходящихся тропок может быть весьма приятной. Хотя я уверена, что для некоторых читателей сад станет адом, в котором всем заправляет Ленин.

А вот это я обнаружила у себя дома в конце прошлого года:

Подозреваю, что следующей находкой должны стать стихи Юлиана Фейха.

Чувствуешь книгу вот так:

Ещё не вечер.
Уже не утро.
Читаем сутры,
а в перламутре
кружатся фавны
и дикобразы.
Я понял сразу,
что за тобою
идут кентавры
и бьют в литавры.
А я танцую
в лучах заката
вполне легально
во рту агата.

Всё наяву.

Вы здесь случайно,
я здесь живу.

Здесь живу только я
3 5
* * * * *
Однофамилец В.О. - автор очень питерский, и его книжка - щепотка известки в фундамент мегатекста про Петербург. Следование традиции налицо: бредовое состояние нездорового маргинала, словно бы обусловленное магией Города, обилие реминисценций к литературе 20-х и Хармсу, заведомый отказ от реалистических традиций и, напротив, внимание к игре. Есть отдельные вставки про бред красноармейца Петра и частое упоминание в том или ином контексте пустоты (общей фамилией автор не ограничивается). Не лишенная обаяния, но необязательная книжка. Пародийные вставки про усы Михалкова и концептуальное искусство мало того, что незатейливы, но и адресатом имеют уж больно общие места - а также дисгармонируют с общей интонацией книги. Еще и стилизованные сказки про Ильича могли быть лучше. В общем, дебютный блин не комом, но и не так, чтобы уж прямо съедобный колобок.