Дневник писателя, размер 115x180 мм

"Человек, приобщившийся к миру Достоевского, становится новым человеком, ему раскрываются иные измерения бытия". "По силе и остроте ума из великих писателей с ним может быть сравнен лишь один Шекспир, великий ум Возрождения", - Н.А. Бердяев. "Достоевский в одном лице - и великий художник, и религиозный мыслитель, сочетание если не единственное в мировой литературе, то во всяком случае единственное рядом и после Данте", - П.Б. Струве. "Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т.е. изображаю все глубины души человеческой", - Ф.М. Достоевский.

Автор
Издательство Азбука
Серия Азбука-Классика
Язык русский
Год 2020
ISBN 978-5-91181-985-9 5-352-01654-4 978-5-352-01654-1 978-5-389-02806-7 978-5-9985-0899-8
Тираж 3000 экз.
Переплёт мягкий
Количество страниц 464
Размер 115x180 мм
Длина 115мм
Ширина 180мм
Высота 24мм
Объём 1
Входит в комплект Классики мировой литературы от издательства «Азбука»
Количество томов 1
Формат 76x100/32
134
Размер: 115x180 мм
Ширина: 180мм
Длина: 115мм
История цены:
Средний отзыв:
4.4
* * * * *
Дневник писателя
5 5
* * * * *

Я очень долго читала эту книгу. Читала по чуть-чуть. Я очень люблю девятнадцатый век и эта книга мне многое о нём рассказала. Прежде всего я знаете что поняла, что практически ничего не поменялось. Как тогда настороженно относилась Европа к русским, так и сейчас. Как два века назад нас царапали, так и сейчас мы это видим. Как тогда евреи были самый обижающейся нацией, так они и продолжают ею быть. Тогда в моде среди русских было всё европейское, сейчас разве нет? Восточный вопрос также никуда не делся.
Единственное, что отличало нас тогдашних от нас теперешних, так это то, что не английский все учили а французский, и все, даже средний класс пытались между собой на нём общаться.

Русские, говорящие по-французски (то есть огромная масса интеллигентных русских), разделяются на два общие разряда: на тех, которые уже бесспорно плохо говорят по-французски, и на тех, которые воображают про себя, что говорят как настоящие парижане (всё наше высшее общество), а между тем говорят так же бесспорно плохо, как и первый разряд. Русские первого разряда доходят до нелепостей. Я сам, например, встретил в одну уединенную вечернюю прогулку мою по берегу Ланна двух русских — мужчину и даму, людей пожилых и разговаривавших с самым озабоченным видом о каком-то, по-видимому, очень важном для них семейном обстоятельстве, очень их занимавшем и даже беспокоившем. Они говорили в волнении, но объяснялись по-французски и очень плохо, книжно, мертвыми, неуклюжими фразами и ужасно затрудняясь иногда выразить мысль или оттенок мысли, так что один в нетерпении подсказывал другому. Они друг другу подсказывали, но никак не могли догадаться взять и начать объясняться по-русски: напротив, предпочли объясниться плохо и даже рискуя не быть понятными, но только чтоб было по-французски. Это меня вдруг поразило и показалось мне неимоверною нелепостью, а между тем я встречал это уже сто раз в жизни.

Вообще Достоевский довольно занятно описал родину и соотечественников, с иронией и любовью. Особенно тронула глава про русский язык :

Существует один знаменательный факт: мы, на нашем еще неустроенном и молодом языке, можем передавать глубочайшие формы духа и мысли европейских языков: европейские поэты и мыслители все переводимы и передаваемы по-русски, а иные переведены уже в совершенстве. Между тем на европейские языки, преимущественно на французский, чрезвычайно много из русского народного языка и из художественных литературных наших произведений до сих пор совершенно непереводимо и непередаваемо. Я не могу без смеха вспомнить один перевод (теперь очень редкий) Гоголя на французский язык

Судебные дела того времени, описанные Достоевским не без философского отступления также заставляют задуматься о несправедливости, которая, к сожалению, всегда была и будет.
Я бы рекомендовала эту книгу всем-всем, без исключения! Даже тем, если такие есть, кто не любит читать романы Достоевского. Читая "дневник" вы и посмеётесь, и погрустите и призадумаетесь.

Дневник писателя
4 5
* * * * *

Дабы в полной мере оценить "Дневник писателя" следует, во-первых, взяться за его изучение после знакомства с большей частью литературного наследия Фёдора Михайловича, во-вторых, желательно прочесть "Лекции по русской литературе" В. Набокова, где тот всячески доказывает наличие психических заболеваний и общие меланхоличность, истеричность, себялюбие и упадничество автора "Преступления и наказания", ибо проститутки не могут быть святы, а мысль о тварях и правах свидетельствует о параноидальном синдроме.

Действительно, "Дневник писателя" - это интимный разговор с Фёдором Михайловичем, происходящий даже не в вагоне, "когда больше нечего пить", а на перроне, при том оба смотрят на часы, ждут свои составы, а равнодушный голос объявляет о задержке поезда, всякий раз продлевая её на 15 минут. Некто (по такому пути и пошёл Владимир Набоков) может узреть в соседе по креслу в зале ожидания нервного больного, который так боится не успеть на свой курорт с лечебными водами, которые прописывает всем и вся, а желательно разом русскому народу. Некто - политического оппонента, философа, провидца, подкованного оппозиционера и даже просто добрейшего отца семейства, несколько затурканного и пугливого в виду постоянного безденежья и болезней.

Собственно, основных тем немного, и в каждой автор играет роль адвоката и прокурора:

1. "Особый путь" России и европеизм. Когда погружаешься в обличительные статьи, направленные против либералов, европеистов и прочих благожелателей, кажется, что ФМ крутит пластинку за "триединство по-русски" - самодержавие, православие, народность. Однако уже через пару заметок он льстиво нахваливает немцев, делает книксен англичанам и в целом отмечает европейские устои как ориентир для растерянных, запуганных русских. Если вчитаться, никакого противоречия в этой припадочной любви нет. Фёдор Михайлович ратует за европейский путь целиком в русском духе - "устроить счастье на всей земле". Если революция, то для всех стран, если эволюция, то организовать и возглавить. Позаимствовать отдельные качества немцев, англичан и французов, дообъяснить им то в матушке России, что те недопоняли, доказать, что не надо скрести русских, ибо нет под ними татар, и, наконец, устроить мировое счастье, приведя Европу к нравственному идеалу.

2. Проблема отцов и детей, мамашек и папашек. Фёдор Михайлович, как всякий мнительный больной, сетует на крикливость, агрессивность, невоспитанность нового поколения, раздражается на пробегающих мимо детей, поучает чужих поучат, но на всяком уже не нравственном, но реальном суде становится защитником "униженных и оскорбленных".
Потому можно отметить две основных проблемы его статей. Во-первых, это будущность России и в лице её детей, потому писатель ездит по детским домам, рассказывает матерям, какому языку и как, тех лучше обучать, отпускает бесхитростные замечания, находит множество тайных пороков и тут же мимоходом отпускает грехи. Во-вторых, это проблемы судейства и загадочности души русского адвоката.
Любимым занятием писателя было все же отпускание грехов, ибо лучше помиловать преступившего закон людской, нежели замахнуться на закон божий. Так, он защищает женщин, попытавшихся убить своих детей, женщин, попытавшихся убить жен своих любовников и в целом, старается всячески облегчить женскую судьбу. Если же поставить вопрос о воспитании с точки зрения отца и ребенка, то здесь Фёдор Михайлович полностью на стороне слабого и обездоленного, страдающего от воспитания горе-родителя.

3. Ещё одной темой статей Ф, Достоевского является литературная жизнь России. Здесь писатель предстает в качестве адвоката писателей, защищая тех от нападок критиков, пророча тем будущность в пантеоне с "солнцем нашей поэзии", порой рассказывая личные разговоры с собратьями по перу и всякие мелкие конфузы.

Если же говорить в целом,то, думается, на ЖЖ статьи Фёдора Михайловича имели бы крайне высокие рейтинги, а иностранной прессой цитировались бы всегда купированно и не о том.
Фёдор Михайлович, словно малохольный святой, защищает права и достоинства в эпоху тотального хамства.

Дневник писателя
5 5
* * * * *

Вот за что я люблю Достоевского, так это за его стремление проникнуть в сущность идей и явлений, в сущность человеческой психологии. За его глубочайшее знание жизни, которое даёт ему право рассуждать о ней и давать свою оценку тем вещам, о которых он рассуждает. За искренность. Замечу, что Достоевский-публицист не менее интересен, чем Достоевский-писатель: в романах его обращение к читателю несколько отвлечённое, опосредованное — такова уж роль автора, и говорит он через своих персонажей; в качестве публициста диалог с читателем у него получается более живым. И скажу ещё, что писать короткие отзывы на его книги не получается. О Достоевском надо именно рассуждать, его надо обсуждать, о нём надо спорить (главное, чтобы спор не дошёл до топоров и медных пестиков). Да и книжка сама по себе вовсе не тонкая.

«Дневник писателя» — это выражение страстного желания его автора общаться со своими читателями напрямую, высказывать свои мысли от собственного лица, вместо того, чтобы вплетать их в сюжет и характеры персонажей своих романов. Он очень часто задаёт самому себе вопросы от лица воображаемых читателей и критиков и отвечает на них, или же отвечает на полученные письма. Он эмоционален, сатиричен, признаёт свою некомпетентность в специальных темах (и тем самым подкупает читателя своей откровенностью), понимает и соглашается с тем, что высказываемые им мнения могут быть приняты далеко не всем читающим русским обществом.

Его занимают самые острые проблемы жизни тогдашнего общества — нравственность, вера и атеизм, крестьянство, молодёжь, революционеры, суд — то есть очень широкий круг вопросов. Его волнуют противоречия, раздирающие русское общество и душу русского человека — противоречие между христианским милосердием и жестокостью, между европейскостью и варварством.

В «Дневнике» несколько центральных тем. Одна из них — это взгляды Достоевского на судьбу русского народа. Ф. М. далёк от того, чтобы идеализировать русский народ и превозносить его над всеми прочими; он просто пытается доказать, что русские имеют право на самостоятельность в развитии, на независимость от чужих идей, на собственную историю, на заявление о себе и своём мнении среди других народов. И экономическое отставание — это ещё не повод говорить об отставании культурном. Он одновременно и апологет, и суровый критик русского народа; он пишет и о его достоинствах (любовь к человечеству, стремление к духовному единению, способность не ненавидеть и не презирать другие народы только потому, что они отличаются от русского), и о его недостатках (склонность к хвастливому вранью, пьянство, нередкое в интеллигентной среде отсутствие национального самоуважения).

Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все, когда-нибудь, образованны, очеловечены и счастливы. Я знаю и верую твердо, что всеобщее просвещение никому у нас повредить не может. Верую даже, что царство мысли и света способно водвориться у нас, в нашей России, еще скорее, может быть, чем где бы то ни было, ибо у нас и теперь никто не захочет стать за идею о необходимости озверения одной части людей для благосостояния другой части, изображающей собою цивилизацию, как это везде во всей Европе.

Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе — мерзавцы, есть прямо святые, да ещё какие: сами светят и всем нам путь освещают!

И именно те случаи, когда проявляются эти великие и святые идеалы, привлекают внимание Достоевского. Например, это рассказанная им история Фомы Данилова, которая современному читателю наверняка напомнит историю Евгения Родионова.
Ещё одна характерная черта психологии русского человека, по мнению Достоевского — это склонность к страданию (это заметка «Влас» и несколько других). Эта мысль прослеживается у него и в «Братьях Карамазовых», и в «Преступлении и наказании». Не соглашусь. Да, у нас довольно много людей, в которых эта склонность присутствует. Это страдание жертвенное и, как правило, оно направлено во благо другого человека: «пусть я страдаю, зато вот ему хорошо, значит, я страдаю не зря». Его даже можно вывести как преемственное от страданий Христа, которыми Он искупил грехи человечества. И, как правило, человек страдающий и приниженный у нас имеет больше шансов на доброе отношение окружающих (мы жалостливы), чем человек успешный и гордый. Но это не значит, что все русские люди таковы. Я видел людей целеустремлённых, у которых совершенно другие ценности в жизни, людей действия, склонных принимать решения, а не размышлять. Возможно, замечания Достоевского верны для людей XIX века или же для простого народа этого века, но их нельзя переносить на весь русский народ вообще. Возможно и то, что эти его мысли — это часть того влияния, которое оказали на его мышление годы каторги и ссылки.

Пара слов о позиции Достоевского в споре славянофилов и западников: по его собственной классификации, он славянофил, в основе убеждений которого лежит идея о будущем духовном единстве не только славян, но и народов всего мира («Признания славянофила»). Именно в этом контексте он рассуждает об исторической миссии России в судьбе Европы: русский народ, по его мнению, скажет своё слово — слово гуманизма, терпения к ближнему и прощения. Это и есть идея соборности. Продолжает эту тему он в предисловии к своей речи о Пушкине в последнем и единственном за 1880 год номере «Дневника». Именно тут мы узнаём (неожиданно для кого-то, правда?), что для Достоевского конфликт между западниками и славянофилами — это не поле для идейной или политической борьбы, а ещё одно трагическое следствие раскола между русским обществом и народом и внутри самого общества, произошедшего в результате реформ Петра. И его первый шаг в дискуссии начисто обезоруживает его, казалось бы, противников — так, что они сами подходят к нему и пожимают ему руку. Он признаёт правоту западников; он заявляет, что их стремление к сближению с Европой — это выражение искреннего желания русского народа. В этом — весь Достоевский. Признав общую правоту и полезность действий оппонента, он снимает противоречие, так, что здравомыслящему оппоненту остаётся только признать в ответ, что и он, Достоевский (и представляемые им в тот момент славянофилы), прав, и всё непонимание между ними — всего лишь результат досадного недоразумения. И умнейшие из них так и делают. Остаются ещё, правда, горлопаны, собственных убеждений фактически не имеющие, которые хотят лишь раскритиковать всё, до чего дотянется их язык, и вечно протестовать, неважно, против чего именно.

Осознавая разрыв общества (и себя вместе с ним) и народа, Достоевский настаивает на необходимости их воссоединения. Он пытается найти точки соприкосновения народа и общества:

…наше общество сходно с народом, тоже ценящим свою веру и свой идеал выше всего мирского и текущего, и в этом даже его главный пункт соединения с народом.

По его мнению, ради этого воссоединения именно общество должно признать народную истину, а не наоборот. В то же время он не отрицает и того, что общество, интеллигенция, за века раскола накопили интеллектуальный багаж, который воссоединённому русскому народу будет полезен.

Очень любопытна мысль (не самого Достоевского, а одного из его не названных по имени собеседников) о полезности и необходимости войны. Война, по его мнению — это дело рыцарское, которое пробуждает в человечестве лучшие качества — храбрость, благородство, готовность пожертвовать собой ради общего дела и уважение к достойному противнику. Долговременный мир, наоборот, разлагает общество и приводит его к деградации, к преобладанию в нём эгоистичных и собственнических инстинктов, тщеславия и жажды обогащения, и поэтому он вреден. Что касается войны, то оспорить это утверждение применительно к XIX веку я не смог. А вот для нашего времени это не так. В эпоху тотальных войн на уничтожение и выживание рыцарству места уже нет; остаётся только ненависть и желание рвать глотки врагам, защищая свой собственный народ. Разве могли мы во время Великой Отечественной войны испытывать к немцам что-то, кроме ненависти? Жалость к пленным и побеждённым — возможно (мы ведь вообще народ жалостливый), но уважение к противнику, который убивает детей и женщин, заживо сжигает крестьян и целенаправленно морит голодом целый город — нет. Не будет никакого рыцарства и в Третьей мировой, если она произойдёт — возможность с помощью одного нажатия кнопки уничтожать ракетами города и сотни тысяч людей развитию благородных чувств и качеств никак не способствует. Утверждение же о вредности долговременного мира, пожалуй, верно. Обществу, которое не сталкивается с вызовами, не приходится изобретать ответы на них; а со временем оно теряет способность делать это. Да и Мальтус отчасти прав. Можно вспомнить и то, что патриотическая пропаганда, то есть пропаганда лучших гражданских качеств, в любой стране процентов на девяносто построена на войне — на памяти о последней прошедшей и на ожидании будущей.

«Дневник писателя» подтверждает особый интерес Достоевского к теме детства, который заметен, например, в «Братьях Карамазовых». Здесь можно обратить внимание на посещение им детского исправительного дома («Колония малолетних преступников»), историю сбежавшей из дома девочки («Анекдот из детской жизни») и, в особенности — на выбор им судебных процессов, которые он разбирает на страницах своего журнала: дети фигурируют во многих из них, прямо (дела Кронеберга, Джунковских) или косвенно (дело Корниловой). Почему его так волнует детский вопрос? Я вижу две связанных друг с другом причины — это тревога Достоевского о дальнейшей судьбе русского народа и опять-таки христианская нравственность, лежащая в основе его мировоззрения. Как русского философа, Достоевского заботит, что унесут в будущее современные ему дети и какое общество они построят, опираясь на свои детские воспоминания. Это подтверждают, например, его рассуждения о воспитании детей отцами псевдолиберальных убеждений, которые заключаются лишь в атеизме и отказе от национальных традиций («Жажда слухов и того, что «скрывают»). Естественно, Достоевского волнует, чему вообще доброму, светлому и хорошему такие отцы могут научить своих детей; как правило, они могут передать им только цинизм, невежество и отсутствие нравственных ориентиров. Как христианский мыслитель же он считает, что человек должен быть добрым, честным и искренним. Естественно, именно такими нужно воспитывать детей. А насколько это реально возможно при расцвете пьянства, обмана и жестокости, жадности и жажды обогащения, пусть за счёт других? Какими станут дети, порождённые таким обществом?

Совершенно не правы те, кто считает философию Достоевского пессимистичной. На самом деле, она глубоко жизнеутверждающая; чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть то, что он пишет о самоубийствах. Особенное внимание он при этом уделяет молодёжи. Молодые люди, ещё не узнавшие жизнь во всей её полноте и красоте, испытывающие жажду веры и потребность в идеях, в которые можно поверить, а сталкивающиеся только с цинизмом и безразличием, самоустранением старших от многих проблем — это действительно группа риска. Если мы прибавим сюда переживания от первых попыток любви, зачастую неудачных, то получим по-настоящему убойный коктейль в психике молодых людей. Не всех, разумеется. Кого-то ведь и вправду устраивает жизнь животного — вкусно есть и мягко спать. В этой связи интересен случай самоубийства Елизаветы Герцен, молодой дочери А. И. Герцена, который Достоевский анализирует в одном из номеров «Дневника». Я не буду сейчас говорить о фактических ошибках, которые писатель допустил при разговоре о нём — сейчас важно не это. Герцен, видный публицист и мыслитель, идеи которого, казалось бы, проповедуют общественное счастье, не сумел толком воспитать собственную дочь? Не сумел привить ей любовь к жизни, любовь к своим близким (я намеренно не буду сейчас говорить о религии) — элементарные механизмы обеспечения собственной безопасности от разрушительных явлений в психике? Мне это напомнило случай самоубийства дочери Маркса вместе с мужем, Полем Лафаргом. Лафарги покончили с собой, посчитав, что с приходом старости они стали бесполезной обузой для коммунистического движения. И Ленин, что интересно, их решение поддержал и одобрил. Но одно дело — старики. А Елизавете Герцен было семнадцать лет. Получается, что отец и воспитатель из философа Герцена был крайне плохой.

Думается, Достоевского проблема суицида волнует в первую очередь как мыслителя, опирающегося опять-таки на христианские ценности и идею о бессмертии человеческой души. В то же время, его утверждение жизни основывается на восхищении перед красотой мира и благодарности Богу за то, что он сотворил этот мир для нас таким; социальных причин самоубийств и способов борьбы с ними он не касается.

Немного неожиданным для меня стало внимание Достоевского к вопросу защиты животных от жестокого обращения, который он тоже рассматривает с позиций нравственного воспитания человека. Жестокость в отношении животных Ф. М. прямо выводит из притеснений людей со стороны вышестоящих: получив побои от начальника, мужик, который не может ему ответить, будет бить свою лошадь, чтобы выместить бессильную злобу. А потом жену — потому что она тоже не может ответить. Жестокость к людям, которая распространяется по цепной реакции дальше и дальше — это первая причина. И вторая причина — это скотская, звериная, тупая и варварская сущность некоторых людей, которым в голову и мысль не придёт о том, что своими действиями они заставляют кого-то страдать — телёнка или малолетнего ребёнка.

Большое внимание Ф. М. уделяет развитию судебной системы пореформенной России. Наблюдать, как он размышляет о судах и выставляет напоказ их противоречащие здравому смыслу особенности — одно удовольствие.

Вот человек совершил преступление, а законов и не знает; он готов сознаться, но является адвокат и доказывает ему, что он не только прав, но и свят.

Что бы стал делать у нас невинный без адвоката?

…мерещится нелепейший парадокс, что адвокат и никогда не может действовать по совести, не может не играть своей совестью, если б даже и хотел не играть, что это уже такой обреченный на бессовестность человек, и что <…> такое грустное положение дела как бы даже узаконено кем-то и чем-то, так что считается уже вовсе не уклонением, а, напротив, даже самым нормальным порядком.

Мотивы принятия решения присяжными и нравственная ответственность адвокатов волнуют его самым глубочайшим образом. И в итоге у него оказывается, что адвокат — это профессиональный лжец, изворотливый, мастерски владеющий своими чувствами и зачастую наживающийся на чужом несчастье. И здесь он сознательно уходит от ответа на проблему (сославшись на то, что сам не силён в юриспруденции), предоставляя искать этот ответ читателю.

Вообще, особенность мировоззрения Достоевского — это то, что любые темы, в том числе социальные противоречия, он анализирует в первую очередь через призму нравственных установок. Это ещё одно проявление христианской основы его философии. В принципе, иногда это можно рассматривать как уход от проблемы, а не её решение: вместо того, чтобы предлагать пути решения проблемы, он начинает рассуждать, как грешны люди, эту проблему породившие; для устранения же противоречий, по его мнению, достаточно взаимного прощения и искренней доброты друг к другу. А вот мысль об общем падении нравственности, разврате, распространении в народе жажды богатства не производит впечатления глубоко продуманной. О чём-то похожем писали ещё древнеримские историки, пытаясь объяснить кризис своего общества. Здесь заметен пессимизм Достоевского, который иногда прорывается сквозь его глубокую веру в человека.

Есть и более мелкие темы, о которых мне тоже хочется сказать несколько слов. Очень любопытно читать, как Достоевский мастерски унижает литературных критиков, акцентируя внимание на их невежестве, поверхностности их знаний, которые попросту надёрганы у других авторов (апрельский номер 1876 года). Людей, которые говорят на смеси французского с нижегородским («Русский или французский язык»), уже нет — они исчезли тогда же, когда исчезло породившее их старое общество. Однако склонность к неуклюжему позёрству процветает и сейчас. И проблема засилья иностранных слов в речи наших людей по-прежнему актуальна. Причём большинство из тех, кто активно, по поводу и без, разбавляет свою речь иностранными словами, и английского-то толком не знают, и делают это исключительно из-за желания выделиться. И об этом (о желании всех и каждого обособиться от остальных) Достоевский, кстати, тоже говорит («Обособление», март 1876 года).
Очень и очень часто автор «Дневника» говорит о русских женщинах. Он полагает, что духовно-нравственное развитие России в будущем (по отношению к XIX веку) во многом будет определяться именно женщинами. Если мы вспомним о тех усилиях, которые русские женщины XX века вложили в развитие страны, в победу над Германией, в восстановление хозяйства после войны, в воспитание детей, оставшихся без отцов — нам останется только согласиться с автором. Что касается Достоевского, то иногда его заявления о женщинах сложно назвать даже восхищением — это уже какое-то преклонение. Думается, что здесь сказалось семейное счастье со второй женой.

Как-то слишком много я написал. Зато действительно полностью выразил свои впечатления, да и книга ведь немаленькая. Что можно сказать в заключение? В «Дневнике писателя» Достоевский предстаёт человеком неожиданностей для тех, кто не слишком хорошо знаком с его творчеством и судит о нём по расхожим стереотипам. Говорят — консерватор, почвенник, православный ретроград, дружил с Победоносцевым, пишет про убийства, роется в грязных кишках человеческих душ. А в «Дневнике» Ф. М. призывает к доброте и гуманности, протестует против телесных наказаний для детей, против издевательств над животными, отстаивает право женщин на образование. С идеями Достоевского можно не соглашаться, с ним можно спорить; но огульно критиковать его могут лишь те, кто его и не читал вовсе. Во многом, именно в «Дневнике» нам открывается подлинное лицо Достоевского — лицо искреннего гуманиста и человеколюбца.

Дневник писателя
4 5
* * * * *

Детализация при описании образов своих героев в данном жанре превращается в подробнейший психоанализ. Психоанализ по-русски. Ведь у Достоевского мы можем искренне любить и сопереживать самому, казалось бы, отрицательному персонажу. А всё почему? Потому что у него душа есть,эта пресловутая русская душа, которую аршином не измерить,ну и т.д...
Настроение абсолютно совпадает со множеством других произведений у Достоевского,что заставляет убедиться в его автобиографичности в целом. Самый яркий пример,который приходит в голову, это "Записки из мёртвого дома".
Чем лично мне любим жанр дневника, так это тем,что ты можешь заглянуть внутрь,аккуратно, не нарушая личного пространства. А при желании, не подкреплённом шизофренией, можно воспринять это и как диалог с великим.

Дневник писателя
5 5
* * * * *

Если бы Фёдор Михайлович был нашим современником и вёл свой блог где-нибудь в ЖЖ или Фейсбуке, то его страница бесспорно была бы в ТОРе, ибо мысли, высказанные писателем, не только актуальны для сегодняшней России, но и написаны таким великолепным слогом, что некоторые страницы я перечитывал, получая несравненное удовольствие.
Примером актуальности размышлений могут послужить несколько цитат, которые я и привожу:

Действительно, либерализм наш обратился в последнее время повсеместно — или в ремесло, или в дурную привычку. То есть сама по себе это была бы вовсе не дурная привычка, но у нас все это как-то так устроилось. И даже странно: либерализм наш, казалось бы, принадлежит к разряду успокоенных либерализмов; успокоенных и успокоившихся, что, по-моему, очень уж скверно, ибо квиетизм всего бы меньше, кажется, мог ладить с либерализмом. И что же, несмотря на такой покой, повсеместно являются несомненные признаки, что в обществе нашем мало-помалу совершенно исчезает понимание о том, что либерально, а что вовсе нет, и в этом смысле начинают сильно сбиваться; есть примеры даже чрезвычайных случаев сбивчивости. Короче, либералы наши, вместо того чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом как веревками...

Переведите повесть «Рудин» Тургенева на какой хотите европейский язык — и даже ее не поймут. Главная суть дела останется совсем даже неподозреваемою. «Записки же охотника» точно так же не поймут, как и Пушкина, как и Гоголя. Так что всем нашим крупным талантам, мне кажется, суждено надолго, может быть, остаться для Европы совсем неизвестными; и даже так, что чем крупнее и своеобразнее талант, тем он будет и неузнаваемее. Между тем мы на русском языке понимаем Диккенса, я уверен, почти так же, как и англичане, даже, может быть, со всеми оттенками; даже, может быть, любим его не меньше его соотечественников. А, однако, как типичен, своеобразен и национален Диккенс! Что же из этого заключить? Есть ли такое понимание чужих национальностей особый дар русских пред европейцами? Дар особенный, может быть, и есть, и если есть этот дар (равно как и дар говорить на чужих языках, действительно сильнейший, чем у всех европейцев), то дар этот чрезвычайно значителен и сулит много в будущем, на многое русских предназначает, хотя и не знаю: вполне ли это хороший дар, или есть тут что-нибудь и дурное…

И чего же мы достигли? Результатов странных: главное, все на нас в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских в Европе смотрят с высокомерным снисхождением. Не спасала их от этого высокомерного снисхождения даже и самая эмиграция из России, то есть уже политическая эмиграция и полнейшее от России отречение. Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: grattez, дескать, le russe et vous verrez le tartare,[Поскребите русского, и вы увидите татарина (франц.)] и так и доселе. Мы у них в пословицу вошли. И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих. Мы виляли пред ними, мы подобострастно исповедовали им наши «европейские» взгляды и убеждения, а они свысока нас не слушали и обыкновенно прибавляли с учтивой усмешкой, как бы желая поскорее отвязаться, что мы это всё у них «не так поняли». Они именно удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами (les tartares), никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли растолковать им, что мы хотим быть не русскими, а общечеловеками. Правда, в последнее время они что-то даже поняли. Они поняли, что мы чего-то хотим, чего-то им страшного и опасного; поняли, что нас много, восемьдесят миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не поймут; что мы говорим на всех языках, а что они говорят лишь на одних своих, — ну и многое еще они стали смекать и подозревать. Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками!
Дневник писателя
5 5
* * * * *

И отдельные записи, и произведение в целом – это очень важно. И дело не в «писателе», а в том, что Писателю пришлось проявить невероятное гражданское мужество, чтобы хотя бы немного отодвинуть надвигающуюся на Россию катастрофу. Не наше это дело решать, можно ли, например, причислить Достоевского к лику святых, но по сути, это больной и страдающий человек был великим Заступником России, не небесным, а земным. И в меру своих сил он болел за Россию как мог, наверно, только он. Смута всё равно пришла, но позже. И те, кто нам ее принёс, постарались на славу (во славу своего «князя). И их физические и духовные наследники продолжают стараться.
Думаете о «ватниках» кричат только укронацисты, сжигая «вату» и расстреливая «самок колорадов». Нет! Недавно я прочитал в блоге одного «политического ученого» то ли из Питера, то ли из Хельсинки, про «ватника Достоевского», как раз в связи с «Дневником писателя». В конкретном случае это связывалось с претензиями Российском империи на возвращение Царьграда. Но все равно кощунство остается кощунством, безотносительно к №геополитическим заблуждениям» (?) Фёдора Михайловиче. Однако рептильно-позитивистский разум подобных «крититиков», скорее всего, просто не в состоянии понять, насколько мерзко для нас то, что они изрыгают. Боже, что же нам делать с этими тварями!?

Дневник писателя
3 5
* * * * *

Я поняла одно Дневники писателей это точно не мое.. Хоть я и старалась читать книгу при каждой свободной минутке, иногда приходилось вновь перечитывать, что бы понять смысл некоторых отрывков. Здесь больше философствования именно самого писателя, что для меня показалось очень тяжелым чтением.. А теперь перейдем к плюсам: 1. Некоторые истории, представленные в книги, они заставляли задумываться.. Стоит ли судить женщину - за так сказать плохой поров, если она созналась? стоит ли принимать во внимание ее положение???....Это заставлял задуматься... 2. Параллельно упоминаются другие известные личности..
3. Понравилась Глава про выставку и мысли писателя о том, что смогут ли понять за границей наших художников.. Так как понимаем их только мы... 4..мини анекдоты..

Дневник писателя
4 5
* * * * *

Последнее произведение этого флешмоба. Федор Михайлович Достоевский как никто другой подходит для того, чтобы я могла с чистой совестью завершить этот тяжелый книжный год. О произведениях Достоевского, как мне кажется, тяжело что-то говорить. На ум просятся банальные слова, вроде "гений мировой литературы", "вечный страдалец за род людской" и прочее. Я очень хорошо знакома с классиком, спасибо филологическому образованию, только несколько рассказов еще остались вне зоны моего прочтения. И я с большой уверенностью могу сказать, что Федор Михайлович Достоевский, вне всяких сомнений, является моим любимым писателем.
Что же до самого произведения, то его охота растащить на цитаты. Настолько четко, настолько точно, с безжалостной жестокостью и в то же время с безграничным человеколюбием Федор Михайлович выражает свои мысли. И мне даже не хочется утомлять вас своим мнением, а хочется просто дать вам соприкоснуться с этим великим миром гения - миром Федора Михайловича Достоевского.

"Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно, так, но Христа он знает и носит его в своем сердце искони. В этом нет никакого сомнения. Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? Это другой вопрос. Но сердечное знание Христа и истинное представление о нем существует вполне. Оно передается из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ его по-своему, то есть до страдания. Названием же православного, то есть истиннее всех исповедующего Христа, он гордится более всего. Повторю: можно очень много знать бессознательно."

"Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и относит славу свою к милости Господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается."

Контактный флешмоб
14/14